Рассказы l Автор Анна

– Мама не работает, – сказал Ваня за ужином. – Мама дома отдыхает. Папа сказал. Ему семь. Он повторил чужие слова. Не свои. Он даже не понял, что сказал. А я стояла с тарелкой в руках и чувствовала, как пальцы немеют от того, что сжимаю край слишком сильно. Игорь сидел напротив. Жевал котлету. Не поднял глаз. Не поправил сына. Не сказал «мама тоже работает». Ничего не сказал. Одиннадцать лет назад он произнёс совсем другие слова. «Зачем тебе эта работа? Я обеспечу. Занимайся детьми, домом. Будешь как королева». Мне было двадцать семь. Я работала в логистической компании, получала нормальные деньги, строила карьеру. Три года я ещё держалась. А потом забеременела Ваней и уволилась. Потому что муж настоял. Восемь лет. Почти три тысячи дней без выходных. Подъём в шесть утра. Завтрак, сборы, школа, сад. Потом уборка, стирка, готовка. Обед. Потом уроки с Ваней, прогулка с Соней. Потом ужин. Потом посуда. Потом глажка. У Игоря пять рабочих рубашек, каждую я глажу вечером, пока он смотрит футб

В прихожей пахло чем-то чужим. Не моим, не Тарасовским, не дочкиным. Чем-то резковатым, будто кто-то побрызгался и ушёл. Я стянула сапоги и замерла. Коврик у двери лежал криво. А я этот коврик каждое утро ровняю ногой. Двенадцать лет ровняю. Тарасов на работе до семи. Дочка у бабушки до воскресенья. В квартире никого быть не должно. А запах есть. Я прошла на кухню. В сушилке стоит кружка. Белая, с надписью «Лучший мастер». Нет у нас кружек с надписями, я их считаю дурновкусием. Кружка стояла донышком вверх. Кто-то её помыл. Тарасов за двенадцать лет ни одну кружку за собой не помыл, так что это точно не он. Я села на табуретку. Потом встала, прошлась по комнатам. Всё на месте. Вроде бы. В дальнюю комнату заглядывать не стала, там вечно закрыто. Но в спальне на подушке Тарасова лежал длинный светлый волос. А Тарасов, если кто забыл, брюнет. Как и я. И дочка наша тоже. Вся семья брюнетов, и один блондинистый волос на подушке. Ну и дела. Нет, ну ты видел. Мысль пришла сразу: кто-то бывает

– Сто двадцать тысяч, – сказал Костя. – Я отдал маме. Я стояла у плиты. В руке лопатка. На сковороде шипели котлеты. Обычный вечер. Обычная кухня. Обычные слова, от которых пол качнулся. – Когда? – спросила я. Он потёр переносицу. Всегда так делает, когда врать собирается. Или когда правду говорить страшно. – Вчера. Она позвонила, плакала. Говорит, трубу прорвало в ванной. Залило соседей. Надо срочно. И тут же тишина. Только масло потрескивало на сковороде. А у меня в голове уже крутился калькулятор. Сто двадцать тысяч. Больше года я откладывала с каждой зарплаты. По десять, иногда по пятнадцать, когда месяц выходил полегче. Больше года отказывала себе в новых сапогах, в такси, в кофе навынос. Считала, пересчитывала, прикидывала. Хватит ли на Турцию на двоих. Хватило. Ровно на двоих. Билеты я ещё не купила, хотела сюрприз ему сделать. Рейс присмотрела на июнь, через две недели. А теперь ноль. Я посмотрела на сковороду. Котлеты подгорали. Но мне уже было всё равно. Я уже знала: это коне

Женька позвонила в девять вечера. За весь день это был первый голос, который не просил у меня есть. Тимка уснул в восемь. Громов ещё не пришёл. Я лежала на диване, подложив подушку под поясницу, и листала названия для девочки. Варвара. Нет. Полина. Может быть. Ева. Слишком модно. И тут экран загорелся: «Женя». Я нажала сразу. – Ритуль! Ну как ты там? Живая? – Живая, – говорю. – Только горизонтальная. Лежу тут как тюлень на лежбище, третий день из дома не выхожу. – Слушай, а ты ела сегодня нормально? – это была Женька. Всегда сначала про еду. Потом про меня. – Ела. Макароны с сыром. Два раза. – Ритуль, ну ты что. Тебе белок нужен, мясо, рыба. Хочешь, я тебе завтра привезу? У меня куриная грудка есть, могу запечь. Я улыбнулась. Вот так всегда: я ей жалуюсь, она тут же план действий составляет. Мы с ней дружили с девятого класса. Пятнадцать лет. Она знала, сколько сахара я кладу в чай, в какой руке ношу сумку и почему я не разговариваю с мамой по вторникам. – Ладно, вези свою грудку. Толь

– Забери свои носки, – сказала я в трубку. Он молчал. На заднем фоне смеялась женщина. Молодая. Звонкая. Так смеются, когда впереди целая жизнь и чужой муж на диване кажется приключением. – Наташ, я заеду на неделе. – Носки на лестнице. В чёрном мешке. Два мешка. Заберёшь сам или соседи заберут. Я положила трубку и села на пол в коридоре. Прямо на линолеум, прижавшись спиной к стене. Двадцать один год. Столько мы прожили. Свадьба в две тысячи четвёртом, Костик родился в две тысячи седьмом, ипотека в двенадцатом. А ушёл он в марте прошлого года. Просто собрал сумку, положил ключи на тумбочку и сказал: «Наташ, я так больше не могу». Не могу. Это значит, что ему сорок шесть, а Кристине двадцать пять. Он снял ей квартиру на Сиреневой. Это я узнала не от него. Позвонила Лена, общая знакомая. Голос виноватый, будто это она мужа увела. – Наташ, ты только не волнуйся. Я их в «Перекрёстке» видела. Он корзину нёс. Она впереди шла. Молоденькая, волосы длинные, каблуки. – И что в корзине? – Вино,

Она узнала его по рукам. Крупные, с широкими ногтями, мизинец на левой чуть согнут. Лидия стояла в очереди на почте, держала квитанцию за коммуналку и смотрела на эти руки, пока бумага не смялась в кулаке. Двадцать лет. А руки те же самые. На почте было душно и пахло старой бумагой, очередь двигалась медленно, три человека впереди, и Лидия могла бы уйти, но ноги не слушались. Стояла. Смотрела ему в спину: куртка тёмно-синяя, воротник поднят, плечи чуть ссутулены, будто он стал ниже ростом за эти годы. Геннадий обернулся, потому что она уронила ручку. Не узнал сразу, но потом посмотрел на родинку под левым ухом, и что-то дёрнулось у него в лице. – Лида? Горло перехватило. Она подняла ручку с пола и встала обратно в очередь, будто ничего не произошло, хотя пальцы дрожали и квитанцию она мяла уже двумя руками. (Это был их первый разговор за двадцать лет. И, как выяснится, самый важный.) Они вышли на улицу почти одновременно. Март, серый, с грязным снегом у бордюров и запахом мокрого асфал

Борщ уже почти доварился, когда зазвонил телефон. Старый, кнопочный, ещё муж покойный покупал. Галина вытерла руки о полотенце, глянула на экран. Олег. «Опять. Господи, опять». – Мам, привет, – голос бодрый, торопливый. – Здравствуй, Олег. – Мам, тут такое дело... Короче, я попал. Мне бы тысяч сто, я всё верну. Ну ты же знаешь, я верну. Галина села на табуретку. Борщ побулькивал на плите. – Олег, три месяца назад я тебе триста тысяч отдала. – Ну мам, это другое было! Там долг висел, мне бы голову оторвали. А сейчас просто подстраховаться надо, на месяц, ну на два максимум. – Дачу продала, – сказала тихо. – Родительскую дачу. Царствие им небесное. Срочно продала, за копейки. А ты за месяц всё спустил. – Мам, ну не начинай... – Я не начинаю, Олег. Я заканчиваю. Денег нет. И не будет. Помолчал. – Ты серьёзно? – Серьёзно. – Мам, ты пойми, мне больше не к кому. Ты же мать. – А Лена? У тебя жена была. – Бывшая жена. Она со мной и разговаривать не хочет. Говорит, пока не устроюсь, к Варе не п

Приказ лежал на столе лицом вниз. Маша знала, что там написано, ещё до того, как его перевернула: фирменный бланк, жирный шрифт в шапке, подпись Борисова внизу. Секретарша Оля смотрела в монитор и не поднимала головы. Это тоже говорило о многом. *** Одиннадцать лет назад Маша пришла сюда на собеседование в белой блузке, которую гладила дважды. Строительная компания «Ориент» занимала тогда три комнаты на втором этаже. В коридоре пахло свежей краской, директор Борисов сам варил кофе на общей кухне и сам же мыл за собой кружку. Маша это запомнила. Решила: нормальные люди. С тех пор многое изменилось. «Ориент» переехал в собственный офис, нанял уборщицу и секретаршу, набрал тридцать два сотрудника. Борисов перестал мыть кружку. Маша осталась. Она знала здесь каждую папку. Знала, в каком квартале у подрядчиков задержка по актам, знала, кто из прорабов сдаёт документы в последний день, знала, что Галя из соседнего кабинета всегда просит занять до аванса и всегда отдаёт. Это была не просто ра

– Она его портит, Люда, вот что я тебе скажу. Свекровь даже не понизила голос. Хотя я стояла в коридоре, за стенкой, с мокрой тарелкой в руках. – Лёшенька мой был золотой ребёнок. Золотой! А женился, и всё: ни уважения, ни порядка. Она из него тряпку делает. Тарелка не выскользнула, я крепко держала. Шесть лет практики. Прислонилась к стене и закрыла глаза. Золотой. Ну-ну. Шесть лет назад он тоже был золотой, только немного в другом смысле. *** Митьке было три недели, когда я впервые попросила Тихонова подержать сына. Он взял Митьку двумя руками, на вытянутых, и замер. Лицо у него было такое, будто ему вручили бомбу с таймером и не сказали код. – Лёш, ближе к себе прижми. – А если он срыгнёт? – Срыгнёт, вытрешь. Это ребёнок, а не хрустальная ваза. Тихонов прижал сына к груди, но продолжал стоять по стойке смирно. Ребёнок, к счастью, спал и этого позора не видел. Я тогда не злилась. Думала, научится, все учатся. Мой отец тоже, наверное, когда-то не умел, просто мама об этом молчала. Чер

– Мам, а папа говорит, у него денег нет совсем. А сам на машине приехал. Тёма сказал это между двумя ложками супа. Спокойно, не отрываясь от тарелки. Я поперхнулась чаем. – На какой машине, Тём? – На белой. Красивая такая, большая. Он меня от школы забирал в пятницу. Вот тебе и «бедный папа». Вот тебе и «Жанна, пойми, я еле концы с концами свожу». Ездит на машине. Не похоже, что бедный. А мне четвёртый месяц алименты не платит, потому что «ну нет у меня ничего, ты же знаешь». Знаю. Теперь знаю. *** Светка позвонила в тот же вечер, будто почуяла. – Жанн, ну ты чего молчишь? Рассказывай. Я рассказала. И про Тёму, и про ту машину, и что он не платит. – Белую, говоришь? – Белую. Большую. Тёма не мог перепутать. – Я тебе как бухгалтер говорю, – Светка даже голос понизила, как будто раскрывала государственную тайну, – если человек ездит на машине, машина где-то числится. А если числится, тогда есть имущество. А если есть имущество… – Свет, я не буду подавать в суд. – Почему? – Потому что это