Алена Сокол | Рассказы

Часть 3. Вес репутации За неделю Анна превратилась в главную тему для обсуждений в Светлом. «Городская», которая сначала картошку чистила как белоручка, теперь таскала доски и забивала гвозди. Женщины у магазина провожали её долгими взглядами, мужики на причале сдержанно кивали. В этом мире не верили словам, здесь верили мозолям. Начало: Часть 1 и Часть 2 Крыльцо у Саввы она доделала за два дня. Пришлось повозиться с подпорками, но когда она закончила, ступеньки больше не стонали под весом взрослого человека. Савва в благодарность притащил ей банку соленой нерки и мешок угля для бабы Веры. Разговаривали они мало, но в этом молчании больше не было напряжения. Был труд — понятный и честный. А потом пришло прошлое. В четверг, когда Анна сортировала на складе зимнюю обувь, в дверях ангара появилась фигура, которая выглядела здесь как инопланетный корабль. Мужчина в идеально скроенном пальто графитового цвета, в тонком кашемировом шарфе и туфлях, которые стоили больше, чем весь этот

Часть 2. Картошка и уголь Кухня при социальной службе была крошечной, пропахшей пережаренным луком и хлоркой. В центре стоял огромный алюминиевый бак, а рядом — два ведра грязной, облепленной землей картошки. Начало: Часть 1 — Садись, — Валентина Петровна ткнула пальцем в низкий табурет. — Нож бери поострее. И не мельчи, чисти экономно, у нас тут не ресторан. Анна села. Холод склада сменился липким паром. Она взяла первую картофелину — холодную, склизкую. Нож был тупым и неудобным, он то и дело соскальзывал. В Москве Анна привыкла к кухонным гаджетам, которые делали всё сами. Здесь её единственным инструментом была собственная кисть, которая затекла уже через десять минут. Её мысли невольно возвращались к «Остоженке». Там сейчас, наверное, паника. Прораб Петрович матерится, заказчик требует визуализации. А она сидит здесь, в пяти тысячах километров от своей зоны комфорта, и воюет с гнилыми глазками на корнеплодах. Через час руки онемели. Спина, уже потянутая на складе, теперь ныла

Часть 1. Пустота в золотой обертке Анна стояла у панорамного окна ресторана на восемнадцатом этаже, прижимая к губам стакан с ледяной водой с лимоном . Внизу Москва переливалась артериями огней, и в этом движении была иллюзия жизни. — Аня, ты нас не слышишь? — голос Марины, старой подруги, пробился сквозь гул. — Я говорю, Илья купил дом в Италии. Мы летим в июле. Ты с нами? Там будет его партнер, он как раз в твоем вкусе. Очень серьезный человек. Анна повернулась. Марина выглядела идеально: свежий ботокс, тонкая улыбка, кольцо с крупным камнем, которое она ненавязчиво демонстрировала, поправляя волосы. Рядом сидели еще две пары. Они говорили о школах, о налогах, о недвижимости. Все они были частями каких-то пар, каких-то союзов. — Не знаю, Марин, — Анна заставила себя улыбнуться. — У меня два объекта сдаются в июле. Заказчики капризные, придется контролировать каждый гвоздь. — Опять работа, — вздохнула Марина, обмениваясь взглядом с мужем. — Ты себя погубишь. Нельзя же так. Жизнь прохо

Сюрприз под шифером Марине исполнилось сорок пять, когда она внезапно стала владелицей шести соток в СНТ «Энергетик». Тетка, женщина суровая и скрытная, оставила племяннице участок, на котором Марина не была с самого детства. Первый приезд в апреле напоминал высадку на другую планету. СНТ только просыпалось: из-за заборов доносился стук молотков, пахло дымом от сжигаемой прошлогодней листвы, а соседи, облаченные в безразмерные фуфайки, подозрительно оглядывали «городскую фифу» в белых кроссовках. Участок тетки Полины зарос малиной так, что дом, покосившийся двухэтажный сруб, едва проглядывал сквозь сухие стебли. Марина с трудом открыла заржавевший замок и вошла внутрь. Запах сухих трав, пыли и старых газет ударил в нос. — Ну, здравствуйте, хоромы, — сказала она со вздохом, ставя сумку на колченогий табурет. Она начала с ревизии. Старые сундуки, забитые лоскутами, подшивки журнала «Огонек» за 80-й год… Но самое интересное обнаружилось на чердаке. Марина полезла туда, чтобы проверить, не

Часть 1. Ритуал молчания Анне Павловне было сорок пять, и она была мастером «выверенной жизни». В её квартире в старом центре всё имело своё место: от антикварных подсвечников до баночек со специями. Но Пасха всегда выбивала её из колеи. В этот день тишина её комнат становилась слишком громкой, а память — слишком острой. Много лет назад она поссорилась с Верой — соседкой по лестничной клетке. Когда-то они были не разлей вода, вместе пекли куличи по рецепту бабушки Анны Павловны. Но глупая размолвка из-за какой-то бытовой мелочи переросла в многолетнюю холодную войну. Смерть матери Анны Павловны окончательно зацементировала эту стену: Вера не пришла на похороны, а Анна не позвала. В Великую Субботу Анна Павловна встала рано. Она не собиралась печь много — для кого? Но руки сами привычно достали тяжелую дежу. — Мука, сахар, двенадцать желтков... — шептала она, точно по списку. — И шафран, чтобы как солнце. Она месила тесто долго, до изнеможения, вкладывая в него всю свою невыплаканную то

1. Дипломатия и пианино Ольге Николаевне было сорок пять, и она очень ценила тишину. Тишина в её двухкомнатной квартире на окраине была почти осязаемой: она пахла лавандовым освежителем, старыми книгами и свежевыглаженным бельем. Ольга Николаевна работала корректором в научном издательстве, и её жизнь была похожа на идеально выверенную страницу — ни одной лишней запятой, ни одной помарки. Всё изменилось, когда в квартиру въехала Нина - соседка по тамбуру. Нина была «стихийным бедствием» неопределенного возраста, но с очень определенным характером. Она носила леопардовые лосины, пахла тяжелыми восточными духами и имела привычку разговаривать по телефону в подъезде так, будто находилась на стадионе. Конфликт начался с «высокого искусства». Ольга Николаевна по вечерам играла на стареньком пианино «Красный октябрь» — негромко, для души, Шопена или несложного Моцарта. Это был её способ не сойти с ума от бесконечных корректурных знаков. Через неделю после переезда Нины, в дверь Ольги Николае

Часть 1. Запах пустырника и тишина Тамара Игоревна уезжала в санаторий так, будто её отправляли в ссылку в Сибирь, не меньше. Она трижды проверяла, положила ли Анна «те самые» шерстяные носки, четыре раза перемерила давление (оно, разумеется, было «пограничным») и на самом пороге скорбно обронила: — Если я там... ну, ты понимаешь... распорядись, чтобы в синем костюме. Он меня стройнит. Анна привычно промолчала. За двадцать лет работы «дочерью при маме» она выучила все сценарии этого театра. Она знала: как только такси скроется за поворотом, давление Тамары Игоревны придет в норму, и она будет бодро строить персонал столовой, требуя «не переваривать брокколи». Дверь закрылась. В прихожей еще висел густой, тяжелый запах пустырника и маминых духов — из тех, что пахнут старой пудрой и обидой на весь мир. Анна прошла на кухню. Села на табуретку. Впервые за долгое время в квартире было тихо. Не работал телевизор с вечными новостями, не дребезжал тонометр, не слышалось из комнаты: «Анечка, пр

Часть 3: Ожившая память Аптека встретила Елену привычной стерильной тишиной и запахом пластиковых контейнеров. Она стояла в очереди, глядя на спину мужчины в добротном кашемировом пальто. Мужчина долго выспрашивал у фармацевта состав витаминов, дотошно изучая каждую коробочку. Елена поймала себя на мысли, что этот процесс выбора, такой основательный, такой спокойный, раздражает её до зуда в ладонях. Ей хотелось крикнуть: «Да какая разница, сколько там магния, если завтра вы все равно проснетесь в той же самой жизни?!» Но она промолчала. Взяла свои капли в синей упаковке, расплатилась и вышла на улицу. Возле метро стоял плотный гул. Москва в этот час напоминала растревоженный муравейник. Елена уже собиралась нырнуть в подземку, как вдруг её взгляд зацепился за вывеску небольшого комиссионного магазина в подвале. «Винтаж и антиквариат», — гласила надпись, сделанная золотыми буквами на облупившемся фоне. Елена сама не знала, зачем спустилась по крутым, выщербленным ступеням. Внутри было п

Часть 1: Скрежет повседневности Елена стояла в ванной и смотрела, как в сливное отверстие уходит густая пена от зубной пасты. Она знала, что если сейчас поднимет глаза и посмотрит в зеркало, то увидит там не себя, а проект «Лена», который она старательно достраивала последние двадцать лет. Проект был успешным: чистые полотенца, муж с нормальным давлением, справка из деканата, вовремя сданный отчет по нагрузке преподавателей. Только внутри этого проекта было пусто, как в брошенном санатории в межсезонье. Она вышла в коридор. Под ногой привычно скрипнула половица — третья от двери в кухню. Виктор уже сидел за столом. Он не завтракал, он «принимал пищу». Это был процесс торжественный и занудный. Перед ним лежала газета, хотя новости он уже прочитал в телефоне. Газета была нужна для антуража, для создания образа главы семьи, который интересуется мировыми проблемами. — Лена, ты видела, что в «Пятерочке» акция на тунца? — Виктор не поднял головы. — Нам бы взять банок пять. Вдруг подорожает.

Ирина нашла его на самой нижней полке, под стопками аккуратно выглаженного постельного белья, которое годами пахло лавандой и каким-то безнадежным смирением. Мать ушла месяц назад — тихо, как и жила последние тридцать лет, стараясь никого не стеснить своим присутствием. В пустой квартире тишина стояла такая, что в ушах звенело. — Ириша, ты поела? Оденься теплее, на улице ветрено… — эти фразы, которые Ирина раньше отбивала, как назойливых мух, теперь крутились в голове заезженной пластинкой. Она бы сейчас всё отдала, чтобы мать снова ее «достала» своей заботой. Но мать оставила после себя лишь идеальный порядок и этот шкаф. Ирина потянула за край ткани. Из-под пододеяльников выскользнул алый всполох. Это было платье. Красное. Даже не красное, а какое-то бешено-алое. Тяжелый шелк, который сейчас уже не делают. Фасон из тех времен, когда у женщин еще были талии. Расклешенная юбка, глубокий вырез, крохотные пуговицы, обтянутые той же тканью. Ирина смотрела на него и не понимала. Мать и кра