Смешно но Правда

Тёща нашла в нашем шкафу свою шубу. Ту самую норковую, которую «украли» три месяца назад. Из-за которой был вызван участковый, опрошены соседи и написано заявление на четырёх листах. Но давайте по порядку. В субботу утром, в 9:15, позвонила Тамара Сергеевна, моя мама. Голос бодрый, как у ведущей утренней зарядки. — Ирочка, я заеду. Просто чаю попить. («Просто чаю попить» в исполнении Тамары Сергеевны — это как «небольшая проверка» в исполнении налоговой.) Муж мой Слава, который слышал разговор через полквартиры, побледнел. Что характерно, он стоял в трусах и ел холодную сосиску прямо из кастрюли. Вот в таком виде и замер. — Когда? — спросил он шёпотом. — Через час. — Мы не успеем, — выдохнул он. — Успеем. Бери тряпку. — Какую тряпку? — Любую. Мокрую. И был, конечно, прав — мы не успевали. Но попытались. За час я протёрла кухню, разложила вещи в коридоре и спрятала за диван три пакета с одеждой, которую собиралась разобрать с января. Слава героически вымыл ванну, хотя до этого считал, ч

Девяносто два дня. Столько мы со свекровью воевали за одно окно в спальне. Нет, не за вид из окна. И не за форточку. За занавески. В субботу в девять утра Тамара Сергеевна позвонила в дверь. Я открыла, и вот честно, зрелище было как из фильма про десант. Свекровь моя стояла на пороге с чемоданом в одной руке и рулоном ткани в другой. Рулон был перевязан бечёвкой и выглядел как торпеда, готовая к запуску. — Ирочка, я тебе подарок привезла! — объявила она тоном полководца, который только что взял крепость. Муж мой Олег в этот момент сидел на кухне и пил кофе. Услышал слово «подарок» и тихо вышел на балкон. Даже кружку с собой не взял. Опыт. (Спойлер: терпение — не моя сильная сторона.) — Мам, привет, — Олег высунулся с балкона на секунду. — Как доехала? — Замечательно, — Тамара Сергеевна уже шла в спальню. — Олежек, иди сюда, поможешь повесить. — Что повесить? — Счастье, Олежек. Счастье повесить. Олег посмотрел на меня. Я посмотрела на Олега. Бублик, кот наш, тоже посмотрел на нас обоих

«Тебя заберут хорошие люди» — последнее, что я услышала в четыре года Номер незнакомый. А голос — нет. — Лидочка, это мама. Я молчала одиннадцать секунд. Потом посмотрела на экран, будто цифры могли что-то объяснить, подсказать, дать хоть какую-то подсказку. Не могли. — Лида, ты слышишь меня? Слышала. И этот голос я узнала бы из тысячи, хотя не слышала его двадцать восемь лет, с того дня в коридоре нашей старой квартиры на Калужской. Но я забегаю вперёд. Мне было четыре. Мама стояла в прихожей и застёгивала мне курточку, красную, с капюшоном на кнопке. Кнопка заедала, и мама дёрнула её два раза, резко, как будто торопилась. И вот эти два рывка я помню лучше, чем её лицо. — Тебя заберут хорошие люди, — произнесла она, не глядя мне в глаза. — Тебе там будет лучше. Рядом на полу стоял пакет. Синий, с ручками, из тех, что дают на кассе. В нём лежали колготки, запасное платье и плюшевый заяц с оторванным ухом, которого я таскала за собой с двух лет. И всё моё имущество в четыре года уместил

Женщина в чёрном пальто появилась на кладбище, когда гроб уже опускали. Лена заметила её не сразу. Сначала тень на периферии, силуэт за оградой соседнего участка. А потом лицо. Лицо с фотографии, которую бабушка Антонина Павловна держала на дне комода, под стопкой полотенец. Мать. Двадцать три года Лена не видела эту женщину. Если считать от того декабрьского утра, когда четырёхлетняя Лена проснулась, а в прихожей уже не было красных сапог на каблуке. Бабушка тогда произнесла просто: — Мама уехала. Надолго. Лена потом часто думала над этим словом, «надолго». Не «навсегда». Бабушка никогда не говорила «навсегда». Может, сама верила, что Марина вернётся. А может, просто не хотела ломать четырёхлетнему ребёнку мир раньше срока. Марина уехала сначала в Краснодар. Потом кто-то из соседей видел её в Ростове. Потом и это заглохло. Открытки приходили первые два года, к Новому году и ко дню рождения. На третий год пришла одна. На четвёртый ни одной. Бабушка Антонина Павловна работала медсестрой

Мне позвонили в четверг, в 18:47. Номер незнакомый, код московский. — Кирюша, это мама. Я стоял посреди кухни с чайником в руке, кипяток лился мимо кружки, прямо на стол, растекался лужей по клеёнке, добирался до края и начинал капать на пол. Не шевелился секунд десять, наверное. Мама. Двадцать лет ни звонка, ни письма, ни открытки на день рождения, ни одного «как ты, сынок» по телефону. А тут — «Кирюша, это мама». Как будто вышла за хлебом и немного задержалась. — Вы ошиблись номером. Положил трубку. Руки, правда, тряслись, но трубку положил. Она перезвонила через минуту, потом ещё через три, потом ещё. Телефон лежал на столе, подпрыгивал от вибрации, экран загорался и гас, и я стоял рядом с чайником в руке, смотрел на этот мигающий номер и не брал. На седьмой раз снял. — Не клади трубку. Пожалуйста. Мне нужно тебя увидеть. Голос дрожал, или мне показалось. Я плохо помнил этот голос, вернее, вообще не помнил. Помнил запах, вроде что-то цветочное, дешёвые духи из тех, что продавались в

Двадцать семь звонков. Столько раз Лера набрала отца в день выпускного. Двадцать семь раз услышала длинные гудки. Белое платье, белые туфли, белые ленты в косе. Она замерла у школьных ворот и смотрела на дорогу, щурясь от солнца, которое висело низко и било в глаза. Часы показывали 16:14. Геннадий — отец. Точнее, тот, кого она так называла. Он пообещал приехать к четырём. Буду, дочка, не сомневайся. Купил ей серёжки заранее, передал через маму. Серебряные, с голубыми камешками. Лера надела их утром и три раза проверила в зеркало. Нина — мама. Одна подняла дочь. Десять лет без алиментов, без помощи, без выходных. Работала в регистратуре поликлиники на Пролетарской, днём на приёме, вечером на уборке в стоматологии через дорогу, и на обе работы ходила пешком, потому что на маршрутку жалела тридцать рублей. Нина в тот день сидела в актовом зале, среди других родителей, и тоже поглядывала на телефон. А Лера не пошла в зал. Она ждала у ворот. Потому что отец сказал: подъеду прямо к школе, вс

Папа отдал меня бабушке «на лето». Лето длилось двенадцать лет Четвёртого июня мне было шесть, и папа поставил у порога чемодан, положил сверху пакет с сандалиями и сунул бабушке в руку записку. Я прочитала её потом, когда научилась читать, и там было всего четыре слова: «Вернусь в августе. Гена». Август не наступил. Бабушка Валентина Ильинична жила в Калуге, в однушке на первом этаже, окна во двор, батареи еле тёплые зимой. Линолеум в коридоре вздувался пузырём у входной двери и при каждом шаге хлопал, как петарда. Мне выделили раскладушку у стены, между шкафом и телевизором, и эта раскладушка скрипела так отчаянно, что соседка сверху стучала по батарее шваброй, я так и не узнала чем именно. Первую неделю я ждала папу. Садилась на подоконник, прижималась лбом к стеклу и смотрела во двор, высматривая знакомую куртку. Всё представляла, как он помашет рукой, а я побегу вниз, и всё уже закончится. Бабушка не говорила ничего, варила кашу, заплетала мне косы, вечером читала вслух «Денискины

Геннадий Петрович стоял у подъезда в тех же серых трениках, что и вчера. И позавчера. И неделю назад. — Садись, Полина. Подброшу. Полина села в его «девятку» цвета мокрого асфальта. Через четыре месяца она увидит его лицо на федеральном канале, но тогда она этого не знала и просто опаздывала на смену. Полина работала медсестрой в районной поликлинике — двенадцать лет подряд, без единого повышения, с зарплатой тридцать одна тысяча рублей. Ну, точнее, тридцать одна с копейками, но разницы никакой. Муж Вадим считал себя бизнесменом: шиномонтаж и автомойка на выезде из города, деньги у него водились, но до Полины доходили с трудом. И всегда одна сумма — три тысячи на неделю, из которых нужно было выкроить на продукты, проезд и обеды. На одежду Полина получала деньги раз в полгода, и то если попросить дважды. Вадим покупал себе новые ботинки, менял телефон раз в год и ужинал с партнёрами в ресторане «Причал» на набережной, а Полина носила одну и ту же куртку третью зиму. — Ты медсестра, — г

Олег Дмитриевич уволил уборщицу во вторник. В среду ему позвонил арендодатель. Но это потом. А сначала было семь лет тишины. Тамара Ивановна мыла полы в офисе на Садовой, 14 каждое утро, начиная с шести, когда город ещё досматривал последние сны. Приходила первой, когда коридоры пахли вчерашним кофе и тишиной, а уходила после всех, когда последний сотрудник выключал свет. Знала, что Марина, секретарь, пьёт зелёный чай без сахара и что бухгалтер Лёша хранит в нижнем ящике стола шоколадку от жены. А ещё знала, что кондиционер на третьем этаже гудит, если не выключить его до восьми. Семь лет. Три директора сменились, а она оставалась. Ей было шестьдесят два — невысокая, сухая, с короткой стрижкой и руками, которые знали каждый угол этого здания лучше, чем маникюрный салон. Носила одну и ту же синюю куртку осенью и серую зимой, из тех, что продают на рынке у метро. На обед доставала контейнер с гречкой и котлетой, ела в подсобке, одна, под мерный гул холодильника, и ей там было, кажется, в

Двор встретил нового хозяина тишиной. Тридцать человек стояли у подъезда и смотрели на Вячеслава. На того самого Вячеслава, которого двенадцать лет считали неудачником. Но до этого момента ещё далеко. Вячеслав жил на первом этаже дома номер четырнадцать по улице Мичурина. Тихий мужчина сорока трёх лет, с негромким голосом и старой бежевой «девяткой» во дворе. Работал где-то, никто точно не знал где. И носил одну и ту же серую куртку три сезона подряд. Ни с кем не спорил, ни на кого не повышал голоса. В этом дворе так жить нельзя. Олег Палыч, сосед из двенадцатой квартиры, считал себя хозяином. Не по документам, нет. По голосу. По манере входить в подъезд так, будто подъезд ему должен. У Олега Палыча был белый внедорожник, кожаная куртка и привычка решать за всех. Собрание по поводу шлагбаума? Олег Палыч. Скандал с парковкой? Олег Палыч. Кто решает, красить забор или нет? Олег Палыч. А Вячеслав был тем, на кого Олег Палыч показывал, когда нужен был пример неудачника. Не раз и не два. Эт