Рассказы Филина

Глава 2 Избушка выросла из темноты внезапно, будто шагнула навстречу. Путник навалился плечом на дверь, сбивая примерзший наледь, ввалился внутрь и задвинул тяжелый деревянный засов. Темнота внутри пахла застарелым дымом, сухой мышью и покоем. Он чиркнул зажигалкой, запалил лучину, вставленную в расщепленное поленце, и слабый свет разогнал углы. Руки дрожали, когда он разжигал печку. Дрова были заготовлены еще с прошлой осени, сухие, как порох. Огонь весело загудел, высасывая холод из промерзших стен. Только тогда он позволил себе перевести дух и подумать о том, что видел. Снег вокруг валуна. Босые следы. Фигура на опушке. Глупая, дикарская сказка, которую старики рассказывают у костра, чтобы первогодков попугать. — Чушь, — вслух сказал путник, и голос его прозвучал сипло и неуверенно. — Усталость. Морок. Чтобы отогнать страх, он занялся делом: перебрал припасы, подкинул дров, вскипятил чайнику. Крепкая заварка обожгла нёбо и немного привела мысли в порядок. В избушке было тепло, све

Глава 1 Зимнее солнце в этих краях — существо ленивое и недолговечное. Оно не греет, а лишь скользит по макушкам стланика, оставляя после себя синие, глубокие, как раны, тени. Путник пробирался по звериной тропе уже четвертый час. За спиной тяжело вздыхал рюкзак. Путь лежал к старой избушке на ключе Чистые Слюды, где не ступала нога человека с самой осени. Воздух был настолько холоден, что при вдохе казалось, будто пьешь мелкими глотками жидкий металл — он жег горло, но утолял жажду движения. Лес стоял неподвижно. Ни одна ветка не шелохнулась, ни одна птица не подала голоса. Тишина давила на уши, и вскоре шаги стали казаться не собственными, а чьими-то чужими, идущими след в след, но с отставанием в полсекунды. Он знал это место как свои пять пальцев. Двадцать лет охоты, рыбалки и зимовий научили его читать тайгу, как открытую книгу. Но сегодня книга была написана на незнакомом языке. Он заметил это, когда вышел на седловину между сопками. Вон там, у приметного кедра с расщепленной мол

Глава 4 Егорша пробыл у двери всю ночь, сжимая топор. Санька, то проваливаясь в тревожную дремоту, то просыпаясь от очередного удара, видел его широкую спину, заслоняющую единственное окно. В печке прогорели дрова, и в избе стало холодно, но никто не решался пошевелиться, чтобы подкинуть их. Под утро зверь затих. Слышно было только, как он тяжело дышит где-то около окна. Потом заскрипел снег — шаги стали удаляться. Егорша подождал ещё с час, потом, когда совсем рассвело, осторожно, держа топор наготове, приоткрыл дверь. Лязгнула щеколда. В лицо ударил морозный воздух. Дед выглянул наружу, осмотрелся. — Ушёл, — сказал он хрипло. — След в тайгу ведёт. Видать, понял, что не взять. Санька, трясущийся, вылез из спальника. Дед закрыл дверь и прислонился к ней спиной, выдохнув. Рука с топором опустилась. Лицо у него было серое, осунувшееся, но спокойное. — Живы, Саня. Крепь наша выдержала. Санька подбежал к деду и обнял его. Дед погладил его по голове шершавой ладонью. — Ничего, внук. Тайга —

Глава 3 Санька проснулся от тишины. Ветра не было. Не было и привычного городского шума. В избушке было сумрачно, сквозь затянутое пузырём окошко пробивался ровный, белый свет. Деда на нарах не было, печка остыла, но в воздухе ещё держалось тепло. Санька сел, протёр глаза и тут только понял, в чём дело. Свет был какой-то неживой, белый. Он спрыгнул с нар и толкнул дверь. Дверь открылась с трудом, уткнувшись в сугроб. За ночь выпал снег. Много снега. Тайга преобразилась. Вчерашняя чёрная, хмурая, сегодня она стояла нарядная, чистоплотная, притихшая. Санька, ахнув, шагнул в сугроб и провалился почти по колено. Снег был сухой и лёгкий, как пыль. Егорша сидел на валуне возле избушки, нахохлившись, в тулупчике, и курил трубку, пуская дым в сырой, неподвижный воздух. — Деда, снег! — закричал Санька. — Вижу, — не оборачиваясь, ответил дед. Голос у него был невесёлый. — Не ко времени. Рановато. — Почему не ко времени? Красота же! — Красота-то красота, — Егорша сплюнул. — А вот как мы теперь л

Глава 2 Санька сидел на корме, дед грёб одним веслом, правя лодку к середине реки. Вода была тёмная, студёная, зеркальная. Туман низко стелился над водой, клочьями цепляясь за прибрежные кусты. Тайга, чёрная, нахохлившаяся, молчаливо провожала их взглядом. Санька смотрел, как меняются берега: то подойдут к воде высоченные сосны, то отступят, открыв галечную косу, то вдруг нависнет над водой глинистый яр, в котором чёрными дырами зияли ласточкины гнёзда. Егорша изредка подавал голос, указывая на следы: — Видишь, песок разрыт? Кабан прошёл. Ночью кормился. А вон, гляди, на том мысу, сорока стрекочет. Кого-то видит. Может лису, может росомаху. Тайга жила своей, невидимой для городского глаза, жизнью. И Санька начинал различать эту жизнь в каждом всплеске, в каждом крике птицы, в каждом изгибе берега. Чем дальше они заплывали, тем глубже становилось молчание деда. Он не то чтобы сердился, а будто весь уходил внутрь себя, сливаясь с этим медленным движением, с этой тишиной. Санька понял, чт

Глава 1 Старый Егор, которого в посёлке все звали просто Егорша, смолил лодку. Дело было святое, не терпящее суеты. Лодка-плоскодонка, обшитая кедрачом, лежала вверх килем на двух козлах, под самым окном избы, и пахла не столько рекой, сколько предстоящей дорогой. Егорша сидел на чурбаке, помешивал палкой в консервной банке, где булькала тёмная, янтарная масса, и щурился на солнце, которое уже не грело, а только светило, продираясь сквозь голые ветки черемухи. Осень в этом году стояла сухая и звонкая. Лист с берёз осыпался почти весь, устилая землю жестким золотом, но воздух был ещё прозрачен и чист. До снега оставалась, может, неделя, может, две. Надо было успеть. — Деда, а деда! — раздалось от калитки. Егорша обернулся. На калитке висел его внук, Санька, городской десятилетний парнишка, приехавший на каникулы к бабке с дедом. Рюкзак его, нелепый, ярко-оранжевый, уже валялся на крыльце, а сам он, взлохмаченный, с горящими глазами, влез на перекладину. — Чего орёшь, как оглашенный? — б

Глава 3 Степан вернулся в зимовье, когда уже стемнело. Растопил печь, поставил чайник, но пить не мог. Сидел на нарах, смотрел на огонь, и в голове медленно, как проступает фотография в проявителе, вырисовывался план. Он знал эту тайгу. Каждый распадок, каждый ключ, каждую звериную тропу. А они — чужие. Они на снегоходах, значит, пойдут по насту, по открытым местам, где можно разогнаться. Только далеко ли они уедут? Степан снял со стены карабин. Тот самый, с которым на фронте ходил, потом медведей брал. Потемневший приклад, потёртое цевьё, но затвор ходит мягко, ствол чистый. Перебрал патроны. Десятка полтора. Хватит. И отдельно — берестяная коробочка с самодельными патронами, усиленными, для крупного зверя. Он такие сам снаряжал, пороху не жалел. Если уж стрелять — чтоб насмерть. Всю ночь не спал. Курил одну цигарку за другой, хотя врачи запретили. Смотрел на иконы в красном углу, шевелил губами. Под утро вышел на крыльцо. Тайга стояла белая, тихая, застывшая. Звёзды ещё не погасли, н

Глава 2 Утро выдалось морозное, ядрёное. Градусов под тридцать, а то и больше. Степан вышел на крыльцо — пар изо рта валил клубом, ресницы сразу заиндевели. Небо чистое, бледно-голубое, солнце только-только показалось из-за сопок. Дамка уже крутилась под ногами, рвалась в тайгу. Степан навьючил рюкзак, проверил ружьё и двинул вверх по ключу. Первый капкан стоял на старой кедровой лесине, поваленной бурей много лет назад. Степан подошёл, присел на корточки. Пусто. Только мышиные следы да пара перьев — сова, видно, мышковала. Переставил капкан чуть дальше, на свежий след, присыпал снегом, замаскировал. Второй капкан — в распадке, у ручья. И тут удача: соболь. Чёрный, красивый, с серебристой остью, запутался в петле, замёрз уже. Степан осторожно снял тушку, расправил шкурку, спрятал в рюкзак. Хороший соболь, богатый. За такого на фактории дадут и муки, и патронов, и сахару. — Спасибо, зверь, — сказал старик вслух. — Прости нас, грешных. Он всегда так говорил. Учил ещё отец: зверя бери с у

Глава 1 Старик Степан проснулся ещё затемно. Не от холода — печь за ночь выстыла, но он привык, — а от внутреннего толчка, который последние годы всё чаще будил его перед рассветом. Сердце стучало глухо, ровно, но с какой-то тревожной настойчивостью, будто хотело сказать: вставай, время не ждёт. За окошком зимовья — темнота, хоть глаз выколи. Только звёзды, крупные, колючие, как замёрзшие слезы, висели над чёрными верхушками кедрача. Степан нашарил спички, чиркнул, зажёг керосиновую лампу. Жёлтый свет выхватил из темноты бревенчатые стены, иконы в красном углу, ружьё на деревянных крючках, медвежью шкуру на полу. Семьдесят лет — не шутка. За спиной осталась целая жизнь: война, лесоповал, гибель жены, дети, которые разъехались по городам и звали его к себе. А он всё не ехал. Не мог. Как оставить этот кедрач, эту реку, эти тропы, где каждый камень помнит его шаг? Степан натянул ватник, сунул ноги в распоротые для тепла валенки, вышел на крыльцо. Тайга дышала предзимьем: морозный воздух щ