Согревающие лапки

Объявление висело на двери подъезда уже вторую неделю. Бумага размокла от дождя, буквы расплылись, но Надежда Сергеевна всякий раз читала его заново: «Хозяин собаки у 3-го подъезда! Заберите животное или будет вызвана служба отлова». Пёс сидел у скамейки. На бетонной плитке, которая за осень покрылась тёмными разводами. Сидел ровно, не скулил, не лаял. Смотрел на дверь подъезда так, словно ждал, что она откроется и выйдет кто-то знакомый. Надежда проходила мимо него каждый вечер - с работы, из библиотеки, где она расставляла книги по полкам и выдавала романы немногочисленным посетителям. Пёс её не замечал. Точнее, замечал, конечно, - поворачивал голову, провожал взглядом, - но тут же отворачивался обратно к двери. Ждал не её. Палевая шерсть - светло-рыжая, выгоревшая - местами свалялась. На груди белое пятно, будто кто-то плеснул молоком. Одно ухо торчало вверх. Глаза - карие, тёмные, спокойные. Среднего размера, крепкий, но исхудавший: рёбра проступали под шкурой, когда он ложился на

Яблочная кожура падала в миску длинной спиралью. Зоя Матвеевна чистила третье яблоко подряд, не торопясь, привычным движением - нож скользил по кругу, и спираль не рвалась. За столом сидел внук. Кирилл уткнулся в телефон, не поднимая головы, и Зоя видела только его макушку - тёмные вихры, торчащие в разные стороны, и белую нитку наушника, свисающую из кармана. – Кирюш, яблоко будешь? – Угу. Она положила очищенное яблоко на блюдце, разрезала на четыре части, как он любил в детстве. Кирилл не заметил. Пальцы бегали по экрану. Зоя не обижалась. Двенадцать лет - возраст такой. Родители привезли его вчера на каникулы, дочь торопилась обратно, обняла на пороге: «Мам, спасибо, мы через две недели заберём». Кирилл вошёл в квартиру, огляделся, сказал «привет, бабушка» и сел на кухне. Зоя посмотрела в окно. Двор. Те же лавочки, та же песочница, только деревья стали огромными - тополя упёрлись в пятый этаж. Голуби ходили по асфальту, наклоняя головы. Один сел на край песочницы, другой возился у

Начало истории Я припарковалась во дворе и посидела минуту. Панельный дом выглядел так же, как три недели назад - серые стены, балконы с бельём, старые тополя вдоль дорожки. Окна родительской квартиры на третьем этаже. Тюль задёрнут. Поднялась по лестнице. Позвонила. Мама открыла быстро - снова караулила. – Леночка! Обняла, затащила в прихожую. Я разулась, огляделась. В квартире пахло так же - борщ и мамины духи. Но что-то изменилось. Не сразу поняла что. Потом увидела. На полу в коридоре стояла белая керамическая миска с рыжей каёмкой. Не на кухне - в коридоре. Рядом с дверью в зал. Рядом с папиным креслом - если считать через стену. Я посмотрела на маму. Мама поджала губы и показала глазами в сторону зала. Я заглянула. Кресло стояло на месте - тёмно-зелёное, с потёртыми подлокотниками. Но на правом подлокотнике лежало сложенное синее полотенце. Аккуратно сложенное. Так складывают, когда хотят, чтобы было удобно лежать. – Это что? – шёпотом спросила я. – Изюмово место, – шёпотом ответ

Папа вышел на пенсию в шестьдесят девять. Говорил - наконец-то отдохну, займусь чем-нибудь, может, на рыбалку начну ездить. Мама тогда ещё работала на полставки в поликлинике - регистратура, карточки, очереди. Уходила к восьми, возвращалась к двум. Я живу в другом городе. Четыре часа на машине, если без пробок. Звоню раз в неделю, иногда два. И первый год после папиной пенсии звонки были нормальные. Папа рассказывал, что починил кран, что ходил на рынок за рассадой, что смотрел передачу про Байкал и теперь хочет туда съездить. На второй год рассказывать стало нечего. Я звонила маме в среду, как обычно. Трубку она взяла не сразу - видимо, искала телефон. – Привет, мам. Как вы? – Привет, Леночка. Нормально всё. Ты как? Это «нормально» я слышала уже несколько месяцев. Раньше мама начинала с новостей - у соседки внук родился, в магазине акция на творог, отец опять ругался с телевизором. Теперь - «нормально». – Мам, а папа что делает? Пауза. – Сидит. – Где сидит? – В кресле. Где ж ещё. Я пр

Почтовый ящик Нины Васильевны не открывался уже четвёртый день. Замок заедал с прошлой зимы, но она всё откладывала - никто не писал, а рекламные листовки так и так торчали бы из щели. Она подёргала дверцу, не поддалось, махнула рукой и пошла обратно наверх. На площадке второго этажа, у двери, обитой коричневым дерматином, сидел кот. Тёмно-серый, с плюшевой короткой шерстью и белым пятном на груди - ровный, собранный, как в приёмной. Смотрел на дверь. Нина остановилась на ступеньке, но кот даже не повернул головы. Она знала, чей это кот. Пётр Семёнович с этажа ниже держал его лет восемь, а может, больше. Летом старик выходил во двор, садился на лавочку, а кот лежал рядом на тёплом асфальте - не на коленях, не в траве, а именно рядом. Пётр Семёнович ставил перед ним металлическую миску с водой - мятую, со вмятиной на боку. Нина видела это из окна, и бывало, хотела выйти, сказать пару слов про погоду, про двор. Но не выходила. Неудобно подходить к незнакомому человеку, даже если он сосед

Горшок с геранью стоял криво. Галина Сергеевна поправила его, отступила на шаг и поправила снова. Герань цвела уже третий месяц - розовые шапки на тонких стеблях. Поливать, подрезать, переставлять ближе к свету. Нехитрое занятие для вечера. За окном темнело. Фонарь во дворе зажёгся раньше обычного - осень торопилась. Галина Сергеевна включила свет на кухне и поставила чайник. Ужин на одну персону: два варёных яйца, хлеб, огурец. Красиво раскладывать на тарелке она давно перестала. И тут заметила его. На карнизе, прямо за стеклом, сидел кот. Персиковый, круглый, с плюшевой шерстью и янтарными глазами. Сидел ровно, как статуэтка, и смотрел прямо на неё. Галина Сергеевна замерла с чайником в руке. – Кыш, – сказала она и постучала пальцем по стеклу. Кот моргнул. Не двинулся. – Кыш отсюда. Упадёшь ведь. Пятый этаж. Карниз старый, бетонный, широкий - в таких пятиэтажках строили с запасом. Но всё равно. Кот мог и соскользнуть. Галина Сергеевна открыла окно и махнула рукой. Кот повернул голову

Начало истории Предыдущая глава В пятницу вечером Людмила достала старое полотенце. Наладила тёплую воду из лейки душа, вытащила из-под ванны ещё и ковшик. Вуди стоял в коридоре и наблюдал, склонив голову набок. – Иди сюда, – сказала Людмила. – Будем мыться. Вуди вошёл в ванную. Не упирался, не пятился. Запрыгнул в ванну, когда понял, что Людмила от него хочет. Встал смирно, пока она поливала его смесью воды и шампуня из ковшика, намыливала бока, спину, живот. Шерсть потемнела от воды, и стало видно, как он поправился за эти недели - рёбра больше не торчали. Белое пятно на груди стало ярче, чище. Людмила вымыла ему лапы - осторожно, правую переднюю особенно аккуратно. Вуди стоял и терпел. Только когда вода попала в торчащее ухо, мотнул головой и чихнул. Людмила рассмеялась - коротко, негромко. Она вытерла его старым полотенцем. Расчесала гребнем, который купила на прошлой неделе, - широким, с редкими зубьями, для полудлинной шерсти. Серая шерсть с волчьим отливом легла ровно, заблестел

Начало истории Бумажка пролежала в кармане куртки два дня. Людмила доставала её каждое утро. Разворачивала, смотрела на цифры, написанные торопливым почерком ветеринара. Олег Дмитриевич Корнеев. Одиннадцать цифр. Складывала обратно, убирала в карман. «Сегодня позвоню», - говорила она себе за завтраком. Потом наливала Вуди каши в глубокую тарелку, и он ел - аккуратно, не торопясь, изредка поднимая голову и поглядывая на неё, будто проверяя: ты здесь? Людмила кивала ему: здесь, ешь. И мысль о звонке отодвигалась. Сначала на после завтрака. Потом на после прогулки. Потом на вечер. Потом - на завтра. Вуди обживался тихо. Не лез на мебель, не грыз ничего, не скулил. Утром ждал у двери спальни - стоял, не заходя, пока Людмила не выйдет. Тогда шёл за ней на кухню, ложился у стола. Днём спал на своём половике в прихожей или сидел у окна в комнате. Ждал ли он кого-то? --- На второй день она купила ему настоящую миску - металлическую, тяжёлую, чтобы не елозила по полу. И поводок - синий, тканевы

Пакет с молоком и хлебом оттягивал правую руку. Левой Людмила Сергеевна придерживала шарф на шее - ноябрьский ветер забирался под воротник, щипал кожу. Фонарь над контейнерной площадкой мигал - лампочка доживала последние дни. В его нервном свете мусорные баки казались какими-то горбатыми фигурами. Пёс сидел между двумя крайними контейнерами. Серый, почти сливался с асфальтом. Людмила заметила его ещё позавчера - и прошла мимо. И вчера прошла. А сегодня остановилась. Не потому, что стало жалко. Жалко было и позавчера. Просто сегодня он поднял голову и посмотрел. Не с надеждой, не с мольбой - спокойно, устало. Как человек, который долго ждёт автобуса и уже не верит, что тот придёт, но уходить с остановки тоже не собирается. Людмила постояла. Пёс не двинулся. Она пошла домой. --- Квартира встретила тишиной. Это была привычная тишина двухкомнатной на третьем этаже - без музыки, без разговоров, без шагов. Людмила разулась, повесила куртку, включила свет на кухне. Поставила чайник. Убрала м

Начало истории В тот первый вечер Марья не притронулась к еде. Нина открыла банку - зелёную, как Егор Степанович говорил, - выложила корм в миску. Поставила на пол, рядом - воду. Всё как он объяснил. Марья подошла. Понюхала. Отвернулась. Пошла в коридор. Остановилась у входной двери, посмотрела на неё. Потом обошла квартиру - из кухни в комнату, из комнаты обратно. Заглянула в ванную. Вернулась к двери. Села. Не мяукала, не скреблась - просто сидела и смотрела на дверь. Знала, что Егор ушёл через неё, и верила, что вернётся тем же путём. Нина присела рядом на корточки. – Он вернётся, Марья. Его лечат. Он скоро придёт. Кошка повернула голову. Посмотрела на Нину зелёными глазами - долго, не мигая. Потом отвернулась к двери. Нина просидела у неё полчаса. Потом поднялась, вымыла за собой чашку - она машинально налила себе чай из Егорова чайника - и ушла к себе. На пороге обернулась. Марья сидела на том же месте. У двери. Неподвижно. Ночью Нина плохо спала. Лежала и слушала тишину за стенко