Бездна Реальности

Тамара говорила тихо — так, будто боялась, что её услышат через трубку не только мать. — Мам, ты только не бросайся на него сразу. — Говори. — Он брал у меня деньги. Три раза. Первый раз в октябре — восемь тысяч. Потом в декабре пять. В феврале ещё шесть. Людмила стояла у окна. В окне: двор, фонарь, лавочка, берёза. Всё то же, что час назад. Только час назад она смотрела на это и думала про семь тысяч сто. Теперь думала про восемь плюс пять плюс шесть. Девятнадцать тысяч. — Он сказал, что отдаст, — продолжала Тамара. — И отдавал. Частями. Мам, он возвращал, я не хочу, чтобы ты думала... — Когда отдавал? Пауза. — Ну, в январе тысячу. В марте две с половиной. Три с половиной из девятнадцати. За пять месяцев. — Почему ты мне не сказала. Это был не вопрос. Тамара это поняла. — Потому что он просил не говорить. Сказал: мама расстроится, она у нас и так всё принимает близко. — Голос дочери дрогнул. — Мам, я не хотела вас ссорить. Я думала: ну займёт, отдаст, и всё. Но он снова попросил в пр

Семьсот восемьдесят рублей. Она повторила про себя эту цифру, пока шла от аптеки домой. Семьсот восемьдесят — его капли от давления, коробка на месяц. В прошлый раз было семьсот сорок. До этого — семьсот десять. Каждый раз чуть больше, и каждый раз она стояла у кассы и смотрела на экран терминала с ощущением, что что-то сдвигается — медленно, незаметно, но неостановимо. Дома сняла пальто, повесила на крючок, прошла на кухню. Достала чек из кармана. Расправила на столе, разгладила ладонью — он был мятый, она всегда мяла чеки в кулаке, пока шла. Семьсот восемьдесят. Не семьсот восемьдесят пять — именно семьсот восемьдесят, она проверила у кассы. Когда-то эта точность казалась ей важной. Сейчас она не понимала, зачем. Открыла ящик стола. достала тетрадь. Март. Четыре колонки: дата, покупка, сумма, нарастающий итог. Почерк в начале месяца ровный, к концу — чуть мельче: она всегда пишет мельче, когда цифры растут. Нашла строчку двадцать восьмого марта, вписала: «аптека — 780». Без пометки «

Часть 1. Тетрадь за семьдесят девять рублей К октябрю тетрадь заполнилась на две трети. Людмила купила такую же — в клетку, семьдесят девять рублей, в том же хозяйственном. Продавщица была другой, но кнопки кассы щёлкали так же. Дома положила новую тетрадь рядом со старой, и они лежали на столе бок о бок: одна исписанная, другая чистая. Хлебница уже несколько недель стояла на подоконнике — на столе не хватало места. Пять месяцев. Май, июнь, июль, август, сентябрь. Пять последних страниц старой тетради — пять итоговых цифр, которые она обводила в кружок: так легче искать. Май — минус две триста. Июнь — неожиданно в плюсе, на восемьсот: Гена тогда продал старые удочки, что лежали в кладовке, и принёс деньги без предупреждения, положил на стол. Июль и август — почти в ноль, дача приятеля давала овощи, Тамара привезла банки. Сентябрь — снова минус, тысяча семьсот: начался отопительный сезон, квитанции выросли. Итого за пять месяцев: минус три тысячи двести. Если не считать удочки. Не ката

Тетрадь она купила в среду, в хозяйственном, между стиральным порошком и мылом. Обычная, в клетку, двенадцать листов, семьдесят девять рублей. Продавщица — молодая, с длинными ногтями — пробила её не глядя, вместе с порошком и мылом, и Люда убрала покупку в пакет, и всю дорогу домой думала: зачем, собственно. Дома положила тетрадь на стол. Рядом поставила хлебницу. Разобрала пакет. Потом вернулась к столу, взяла тетрадь и написала на обложке одно слово: «расходы». Почерк вышел ровный, аккуратный — у неё всегда был хороший почерк, этим она втайне гордилась. Тридцать лет проработала в отделе кадров, столько бумаг прошло через руки, что рука привыкла писать разборчиво даже тогда, когда торопилась. Открыла первую страницу. Взяла ручку. Ручка не писала. Она потрясла её, провела по краю листа несколько раз — и наконец пошли чернила, тонкая синяя линия. Люда написала: «Май. 14-е». Посмотрела на эти слова. Потом написала под ними: «Порошок — 347. Мыло — 89. Тетрадь — 79». Итого за день: пять

Билет лежал на столе уже третий час, словно обвинительное заключение, забытое следователем на месте преступления. Четыре цифры номера поезда врезались в память Тамары острым штрих-кодом товара, подлежащего утилизации. Двадцать ноль-ноль. До отправления оставалось менее пяти часов, но чемодан зиял раскрытой пастью в центре гостиной, поглощая свет и тишину этой квартиры, которая ещё вчера казалась домом, а сегодня превратилась в декорацию к чужой пьесе. На кухне мерно тикали старые часы с маятником, доставшиеся ей от матери. Этот звук был настолько привычным, вплетённым в ткань повседневности, что обычно Тамара его просто не слышала. Сегодня же каждый удар маятника отдавался глухим эхом в висках, отсчитывая секунды до невозврата. Стрелки на циферблате застыли на без двадцати шесть, хотя механизм исправно отбивал время. Сергей вошёл бесшумно — она не услышала шагов, лишь почувствовала, как изменилось давление воздуха в комнате. Он поставил на стол чашку: фарфор звякнул о дерево коротки

Соня спросила это между второй ложкой супа и третьей — вскользь, как будто только что вспомнила про домашнее задание. Косички у неё были немного растрёпаны, одна лента съехала набок. — Мам, а почему бабушка Галя к нам не приезжает? Надя подняла глаза на мужа. Митя смотрел в тарелку. За окном было ещё темно, хотя уже начало марта. Надя это заметила — и ещё заметила, что Митя не поднял голову. Не кашлянул. Не сказал «доешь сначала». Просто смотрел в тарелку, и ложка у него в руке чуть замерла. — Бабушка далеко живёт, — сказала Надя. — Но она же раньше приезжала. — Приезжала. — Почему перестала? Надя отложила вилку. Не резко — просто положила её рядом с тарелкой, аккуратно, параллельно краю. Она не знала, что ответить. Точнее, знала слишком много — и именно поэтому не могла подобрать слова. — Бабушка занята, — сказал Митя, подняв голову. — Ей здоровье не позволяет ездить. Соня посмотрела на него серьёзно. У неё был такой взгляд — прямой, без вежливости, как у человека, который ещё не науч

Вы зашли сюда, чтобы найти ответы на вопросы, которые не задаёте вслух. Если вы здесь первый раз — добро пожаловать. Если вы были со мной раньше — welcome back. Мой канал меняет название. Теперь он называется «Бездна Реальности». Но если вам казалось, что мы уже были в этом месте до этого — значит, я вас понимаю. Иногда путь к дому короче, чем кажется. Здесь пишутся истории о том, что случается между людьми, когда тишина становится громче слов. Это бытовые сюжеты с неизвестными подробностями. Это городские наблюдения, у которых есть даты и места. Это люди, живущие рядом с вами — и в их обычном мире бывают необычные события. Сорок один год. И она ни разу не... Сорок семь записей о соседе, которого.... Она заблокировала его после звонка... Но почему? Это человеческая природа, умноженная на загадку. Все истории — это художественная литература. То, что вы читаете — это вымысел, основанный на реальных житейских ситуациях. Я пишу рассказы, а не руководства. Каждая история — произведение. Я п

— Слово старшего никто больше не слушает, — с обидой сказал отец. Но мы с мамой переглянулись и ничего не ответили, потому что оба знали: слушать начали именно сейчас. Николай приехал в воскресенье, без звонка. Так было всегда. Он считал, что звонить наперёд — значит спрашивать разрешения. А разрешения отец у детей не просит. Так положено. Дмитрий открыл дверь в домашних штанах и майке. Увидел отца. Посторонился молча. Он был выше Николая на голову, но как-то сразу, переступая порог, привычно ссутулился. — Проходи. Николай вошёл, огляделся. В прихожей пахло чужим бытом — чьей-то едой, стиральным порошком, жизнью, к которой его не звали. Висела синяя мужская куртка, незнакомая. Он не спросил, чья. Прошёл на кухню, сел на табурет у окна — тот, на котором всегда сидел, когда ещё Дима жил с ними. Табурет теперь стоял не у окна. У окна стоял стул. Но Николай взял табурет из угла и поставил его туда, где считал нужным. Светлана заварила чай. Поставила чашку. Ушла в комнату — негромко, боком,

Одиннадцатую жалобу Лариса написала в понедельник, в восемь утра три минуты, пока перфоратор сверху выбивал из потолка пыль. Мелкая белая крошка сыпалась на кружку с чаем. Лариса смотрела на неё секунду, потом ещё одну. Отодвинула кружку. Достала телефон. «Нарушение тишины. Снова. Сосед сверху, квартира 54. Начал в 8:03. Прикладываю запись». Запись она прикладывала каждый раз. Тридцать две секунды перфоратора, потом её собственное дыхание — частое, как будто она бежала. Управляющая компания отвечала на четвёртый день. Всегда одним словом: «Рассмотрено». Она нажала «Отправить». Положила телефон на стол. Взяла кружку обратно и сделала глоток — чай уже не горячий, чуть тёплый, с привкусом пыли. Или ей казалось. Первую жалобу она написала шестого сентября. Тогда ещё думала: разберутся. Потом: ну, предупредят. Потом перестала думать и просто писала — как ведут журнал погоды. Сорок семь записей за три месяца, тридцать восемь из них между восемью и половиной десятого утра. Лариса знала это на

Алиса отложила вязание, когда телефон завибрировал на журнальном столике. На экране высветилось имя, которое она не видела ровно семь лет, два месяца и пять дней. Спицы звякнули о стеклянную поверхность, когда она смотрела на буквы. Алексей. Они горели ровным белым светом. Не мигали. Телефон гудел, подрагивая на столе, и этот звук разрывал тишину гостиной. — Ты будешь брать? — Кирилл выглянул из кухни, вытирая руки полотенцем. Алиса нажала отбой. — Нет. Ошиблись. Телефон замолчал. Тишина вернулась, но стала другой, плотной и тяжёлой. Алиса снова взяла спицы. Серая шерсть путалась в пальцах. Она никак не могла найти петлю, которую оставила пять минут назад. — Остынет чай, — Кирилл поставил перед ней кружку. — Ты чего? — Ничего. — Побледнела вся. Алиса поднесла кружку к губам. Чай пах мятой и мёдом. Она не чувствовала запаха. Только колючую шерсть на подушечках пальцев и горький привкус во рту. Телефон ожил снова. На этот раз он заиграл мелодию. Ту самую. Алиса поставила её семь лет наз