Вот эта история.

Мне её рассказала знакомая медсестра из реанимации, которая тридцать лет проработала в областной больнице. Сказала: «Всякое видела, но это запомнила навсегда. Потому что тут не медицина, а чертовщина какая-то, но с очень человеческим лицом».
В конце девяностых легла к нам в отделение женщина, Надежда. Лет тридцати, а выглядела на все пятьдесят. Огромная, рыхлая, кожа серая, мешки под глазами, волосы тусклые, как пакля. Привезли её с сердечным приступом, еле откачали. А когда она в себя пришла, смотреть было больно — глаза пустые, ни слез, ни радости, ни жизни. Лежит и смотрит в потолок.
Мы тогда молодые были, болтливые. Стали выяснять, что да как. А история у Надежды оказалась — хоть книгу пиши.
Жила она в маленьком городке, вышла замуж за Сергея. Парень видный, работящий, тихий. Свекровь, Галина, жила с ними в одном доме. Сначала всё хорошо было. Галина помогала с хозяйством, с детьми (Надежда двоих родила), пироги пекла. Надежда свою свекровь уважала, мамой называла. А потом что-то сломалось.
Надежда стала замечать, что Галина на Сергея смотрит как-то не так. Не как мать на сына, а как... ну, вы понимаете. За столом сядет рядом с ним, руку на плечо положит, погладит. Одеваться стала ярче, краситься, хотя раньше скромной была. Сергей ничего не замечал. Он вообще мужик простой, работа-дом-работа. А Надежда замечала и молчала. Думала, показалось.
Но Галина пошла в наступление. Начала Надежде замечания делать: «Ты чего такая страшная ходишь?», «Суп пересолила, Сережа не любит», «Дети грязные, какая же ты мать». И всё это сладким голосом, при Сергее — забота, а без него — змея подколодная.
И самое страшное началось. Надежда стала толстеть. Ела она как обычно, даже меньше — Галина постоянно пилила, что она много ест, и Надежда себя ограничивала. Но вес полз вверх. Сначала на пять кило, потом на десять, потом на двадцать. Лицо осунулось и одновременно оплыло, как у старухи. Морщины появились раньше времени, кожа пожелтела. Врачи разводили руками — гормоны в порядке, щитовидка в порядке, анализы хорошие. А она таяла и одновременно раздувалась, как шарик.
Сергей отворачивался от неё в постели. Сначала редко, потом всегда. Галина тут как тут: «Ну что ты хочешь, Сереженька, она же страшная стала, тебе молодая жена нужна, а не это чудовище». И смотрит на него масляными глазами.
Надежда к бабкам ходила, к знахаркам. Одна старая женщина на рынке, которой она руку погадала, отдернула ладонь и сказала: «Не трать деньги, милая. На тебе не порча, на тебе любовь чужая, материнская, да не к тебе. К мужику твоему. И она тебя через него жрет. Не уйдешь — сожрет совсем».
Надежда не поверила. Ну как же, свекровь же, мать, пожилой человек. Но домой возвращаться стало страшно. Она чувствовала, как в её доме, на её кухне, с её мужем происходит что-то неправильное. Галина могла среди ночи зайти в их спальню «поправить одеяло» Сереже. Могла утром принести ему кофе в постель, отодвинув Надежду плечом. И Надежда молчала, потому что Сережа не видел. Он смотрел на мать и видел заботу. А на жену смотрел и видел уродство.
Кульминация наступила через пять лет такой жизни. Надежду привезли к нам с инфарктом. Сердце не выдержало. Она была в реанимации, мы боролись за неё трое суток. И вот когда она уже пошла на поправку и её перевели в палату, в больницу пришла Галина.
Мы её сначала не узнали. Пришла старуха — сгорбленная, седая, лицо в глубоких морщинах, руки трясутся. А ведь пять лет назад была цветущая баба. Галина попросилась к Надежде, и та почему-то согласилась её впустить.
Что они говорили, никто не слышал. Но медсестра, которая зашла через полчаса, застала такую картину: Галина стояла на коленях возле кровати, уткнувшись лицом в одеяло, и рыдала навзрыд. А Надежда гладила её по голове дрожащей рукой и тоже плакала.
Потом Надежда нам рассказала. Галина призналась во всём. Что влюбилась в собственного сына как безумная, что ночами не спала, ревновала его к Надежде, ненавидела её лютой ненавистью. Что ходила к одной бабке в соседнюю деревню, и та научила её, как «убрать соперницу» — не убивать, а сделать так, чтобы муж от неё отвернулся, чтобы она сама себя сожрала изнутри. И Галина делала. Подмешивала Надежде в еду какие-то травы, наговаривала на воду, которой та умывалась, шептала по ночам над её фотографиями.
— Я думала, он будет моим, — шептала Галина, стоя на коленях. — Думала, если тебя убрать, он только на меня смотреть будет. А он на тебя смотрел, даже когда ты страшная была. Он тебя жалел. А меня не замечал. Я пять лет с этой любовью своей жила, и она меня саму сожрала. Я в зеркало боюсь смотреть. Прости меня, дочка. Не знаю, как дальше жить.
Надежда простила. Сказала: «Вставай, мама. Ты мне мать всё равно. Только Серёжа пусть сам выбирает».
Сергей, когда узнал, не поверил сначала. Думал, бабы с ума сошли. А потом Галина ему всё сама рассказала. Он слушал и белел на глазах. А когда она закончила, встал и вышел. Через неделю подал на развод.
— С матерью я жить не могу, — сказал он Надежде при встрече. — И с тобой тоже не могу. Потому что смотреть на тебя и вспоминать, что я всё это время не видел, как она тебя убивала, — выше моих сил. Прости.
Надежда его простила. Она вообще всех прощала в той больничной палате. Выписалась она через месяц. Похудела быстро, без диет, просто само ушло. Лицо посвежело, глаза загорелись. Говорят, встретила потом другого мужчину, родила ещё ребенка, живёт хорошо.
А Галина уехала в деревню к дальней родне. Перед отъездом приходила к Надежде, просила разрешения внуков видеть. Надежда разрешила. Сказала: «Они твоя кровь. Приезжай».
Сергей, говорят, запил. Но это уже не наша история.
Медсестра, которая мне это рассказала, вздыхала: «Вот ведь как бывает. Мать сына любила не той любовью, чуть не сгубила невестку, а в итоге сама же и пострадала. Только доченька её, Надежда, оказалась светлым человеком. Простила. Не каждый бы смог».
##история