TPV | История и события, новости

Бадабер. Восстание, которое не простили В апреле 1985 года горстка советских военнопленных бросила вызов целой армии. Советское правительство ограничилось нотой протеста. Но руководство страны ничего не забыло. Есть истории, которые десятилетиями существуют на границе между документальным фактом и легендой. История лагеря Бадабер — одна из них. Она подтверждена документами Госдепартамента США, материалами советской разведки и показаниями очевидцев. И она до сих пор не получила того места в народной памяти, которого заслуживает. Лагерь Бадабер располагался на территории Пакистана, в нескольких километрах от афганской границы. Формально — учебная база моджахедов. Фактически — место содержания советских и афганских военнопленных. В 21:00 26 апреля, когда охрана собралась на плацу для вечернего намаза, группа советских пленных действовала. Двое часовых были сняты. Остальные пленные освобождены. Склад с вооружением захвачен. В руках восставших оказались пулемёт ДШК, спаренная зенитная устан

В Национальном архиве Белоруссии хранится документ. Восемь страниц. Показания одного человека. Они до сих пор не дают покоя. Есть даты, которые не попали в школьные учебники. Не потому что их скрывали — просто масштаб войны был таков, что трагедия целой деревни терялась на фоне сражений, фронтов, армий. Деревня Байки Ружанского сельсовета Брестской области. 22 января 1944 года. Это имя нужно знать. Утром того дня жители Байков занимались обычными делами. Война шла уже третий год — люди привыкли к оккупации, научились существовать в ней. Никто не мог предположить, что этот день станет последним. К деревне подошли несколько сотен немецких солдат. Они оцепили её в три кольца — так, чтобы никто не смог выйти. Методично, без спешки. К вечеру всех жителей согнали в два сарая: мужчин и юношей старше пятнадцати лет — в один, женщин и детей — в другой. Пока люди ждали внутри, во дворе немцы грузили на подводы имущество сельчан. Всё, что можно было увезти. О том, что происходило снаружи, большин

Они были частью городского звука, запаха и ритма. Потом исчезли — тихо, почти незаметно. Есть вещи, которые понимаешь только задним числом. Пока они были рядом — казались само собой разумеющимися. Фоном. Воздухом. И только когда исчезли, вдруг обнаруживаешь: что-то изменилось. Не в стране. В самом ощущении жизни. Три профессии. Три исчезнувших мира. Телефонистку никто не видел. Только слышал. Голос в трубке — чаще всего женский, усталый к вечеру, но неизменно чёткий — был единственным мостом между городами, предприятиями, людьми. В СССР телефонная связь долгое время оставалась ручной: звонок уходил не напрямую, а через телефонистку на коммутаторе, которая физически втыкала штекер в нужное гнездо и соединяла абонентов. Работа казалась простой только со стороны. На деле телефонистка держала в голове сотни номеров, узнавала постоянных абонентов по голосу, работала в режиме без остановки — особенно на междугородних и международных узлах связи. Одна смена на коммутаторе Центрального телегра

В кабинете на Старой площади пахло дорогим парфюмом, хорошим табаком и той особой, затаенной тишиной, которая бывает только в высших эшелонах власти. На столе перед Генеральным секретарем лежала тонкая папка. В ней не было графиков урожая или планов пятилетки. В ней была информация, способная остановить историю. Но рука в дорогом рукаве отодвинула её в сторону. — Член ЦРК предателем быть не может, — прозвучал глухой голос Леонида Ильича Брежнева. Юрий Владимирович Андропов, тогдашний председатель КГБ, не стал спорить. Он просто взял записку, в которой черным по белому доказывалась связь высокопоставленного партийца с иностранной разведкой, и медленно разорвал её на мелкие клочки. В тот момент, в тишине этого кабинета, была поставлена не точка, а многоточие, которое спустя годы превратилось в эпитафию великой страны. Многие из нас, кто помнит советские учебники истории, привыкли к версии о «естественном вымирании» элит и «застое». Но если заглянуть в архивы, которые начали приоткрыватьс

Вторник, 22 января 1991 года. Обычный, ничем не примечательный зимний вечер. Люди возвращались с работы, ужинали жареной картошкой, проверяли у детей дневники. По телевизору шла программа «Время». Кто-то пересчитывал заначку, спрятанную в книгах или под матрасом — копили на кооперативную квартиру, югославскую «стенку» или долгожданный отпуск. Мы думали о завтрашнем дне с привычной уверенностью. Никто не знал, что ровно в 21:00 диктор зачитает указ, который отменит это «завтра». Привычный мир рухнул за несколько секунд эфирного времени. Государство сухо объявило: 50- и 100-рублевые купюры образца 1961 года с этой минуты недействительны. ЭТАП 1. ШОК И УДАР Условия звучали как издевательство. На обмен давалось всего три дня. И поменять можно было не больше 1000 рублей — остальное просто сгорало, превращаясь в резаную бумагу. Цифры из указа били наотмашь, но настоящая катастрофа измерялась не в них. Она измерялась в физическом ощущении паники, которая мгновенно накрыла огромную страну. Сен

Он так и не поймал своего Зайца. За 16 выпусков — ни разу. Но именно его, лохматого хулигана в клёшах с вечной сигаретой в зубах, вся страна ждала у экранов с замиранием сердца. И никто — ни режиссёры, ни чиновники Министерства культуры, ни сами авторы — не мог объяснить: почему? Ответ на этот вопрос ищут до сих пор. И он куда глубже, чем кажется. В конце 1960-х годов студия «Союзмультфильм» получила негласное задание: создать отечественный анимационный сериал, способный конкурировать с американским «Томом и Джерри». Классическая схема — ловец и жертва, преследование и провал — была взята за основу. Сценаристы Александр Курляндский и Аркадий Хайт, а позже к ним присоединились Феликс Камов и Эдуард Успенский, написали первый выпуск. Режиссёр Геннадий Сокольский снял пилотный эпизод в 1969 году. Но что-то пошло не так. Точнее — пошло совсем не туда, куда планировалось. Волк получился слишком живым. Слишком узнаваемым. Слишком советским. Посмотрите на него внимательно — глазами взрослого

Декабрь 1990. Полярная ночь. Поселок Диксон на самом краю бесконечной ледяной пустыни. За окном минус сорок. Ветер со скоростью тридцать метров в секунду бьется в тонкое стекло с такой силой, что деревянные рамы жалобно трещат. Внутри полузаброшенного барака тускло горит единственная лампа накаливания. Ее желтый свет выхватывает из мрака лица троих мужчин в плотных свитерах. Перед ними в центре комнаты стоит странная конструкция. Она собрана из гибких алюминиевых листов. Завернута в тугую спираль. Напоминает огромную металлическую раковину доисторического моллюска. Поверхность холодная на ощупь. От листов тяжело пахнет машинным маслом, острой металлической стружкой и застарелой сыростью. Внутрь этой раковины предстоит зайти живому человеку. Просто сделать несколько шагов по дощатому полу и сесть на обычный деревянный стул в самом центре конструкции. Казалось бы — ничего пугающего. Обычный кусок гнутого металла. Но руки руководителя экспедиции заметно дрожат. Он открывает толстую картон

Запах подгоревшей молочной каши из столовой, смешанный с едким духом мастики, которой до зеркального блеска натирали паркет в рекреациях, — это и есть аромат самого масштабного интеллектуального надувательства в истории ХХ века. В 1980 году бюджет тратил на одного школьника ровно 212 рублей в год. Для сравнения: новенький велосипед «Старт-шоссе» стоил около сотни, а средняя зарплата инженера едва дотягивала до ста восьмидесяти. Государство инвестировало в нас, как в стратегический запас тушенки: долго, методично и с расчетом на вечное хранение. Мы обязаны были стать лучшими. Мы ими и стали — в узком коридоре между параграфом учебника и окриком завуча. Школьная форма была нашей первой смирительной рубашкой. Бурая шерсть девичьих платьев, которая безжалостно колола шею, и синие синтетические пиджаки мальчиков с эмблемой в виде открытой книги — это не про эстетику и даже не про равенство. Это про унификацию биологического материала. В 1975 году Министерство просвещения официально закрепил

Серый «Рено» модели NN, припаркованный у дома в Лубянском проезде, пах не просто бензином и дорогой кожей — он пах капитуляцией. В октябре 1928 года «глашатай революции», человек, грозивший миру «левым маршем», метался по парижским автосалонам с испариной на лбу. Он не выбирал себе символ статуса. Он отрабатывал повинность. Лиля Брик, женщина с глазами «голодного зверя», прислала ему в Париж список покупок, больше похожий на меню для изысканной пытки: чулки, перчатки, духи и «маленькую серенькую машинку». Маяковский ненавидел технику, он даже не умел водить. Но он умел платить. Тот самый «Рено» обошелся ему почти в 20 000 франков — сумму по тем временам астрономическую, способную прокормить целую деревню в Поволжье в течение года. Пока в Москве гремели лозунги о равенстве, поэт, согнувшись в три погибели, выбирал обивку сидений, которая бы не портила цвет лица его «музы». Это была не любовь, это была плата за право дышать рядом. Лиля называла его «Щенком» и заставляла носить кольцо с г