Rozhkov_vibe

Туфли стояли у печки и сохли. Городские, кожаные, со сбитым правым каблуком. И Прасковья Никитична, доярка с тридцатилетним стажем, каждый раз, проходя мимо, косилась на них с таким видом, будто не понимала: что это за диво такое в её избе завелось, и надолго ли. А диво спало в горнице. Первый секретарь Петровского райкома Алексей Дмитриевич Савченко, сорока одного года, член партии с сорок пятого, лежал поверх лоскутного одеяла в носках и рубашке, и спал так крепко, что Прасковья Никитична побоялась греметь заслонкой. Приехал он накануне вечером. Председатель Трофим Егорович Кашин встречал его у конторы, красный от мороза и от волнения, в новом полушубке, с папкой под мышкой. Папка была толстая. Бумаг в ней было много. Всё правильно, всё по форме: надои, привесы, количество голов, расход кормов на единицу, выполнение плана. Цифры стояли ровно, одна к одной, как солдаты на параде. – Алексей Дмитриевич, мы рады, – начал Кашин, пожимая руку. – Как дорога, нормально? – Шесть часов вместо

Сумку тётя Паша надевала через плечо ещё затемно, пока петух у Силантьевых только прочищал горло. Привычка старая, нехорошая: если выходить засветло, люди видят, с чем идёшь. А так, в сумерках, сумка как сумка. Брезентовая, тяжёлая, с латунной пряжкой, которую она каждую пятницу натирала суконкой до жёлтого блеска. Не знала зачем. Может, чтоб хоть что-то блестело. Июльское утро в деревне Кречетово пахло тёплой землёй и немного навозом от фермы, которую не было видно за ивами, но она всегда напоминала о себе. Тётя Паша шла по единственной улице, считая шаги до каждого двора. До Силантьевых двадцать три шага от угла. До Крыловых сорок один. До Глаши Ерохиной, если срезать через огороды, то восемьдесят шесть, а если по дороге, то сто двенадцать. Она всегда ходила по дороге. Сегодня она шла через огороды. Конверт лежал у неё за пазухой, между кофтой и сорочкой, там, где обычно держат самое нужное. Он был сложен треугольником, как все они, но печать на нём стояла не почтовая, а военная, и о

Рабочий посёлок Краснозаводск, лето 1988 года Чертёж лежал на подоконнике и медленно скручивался от жары. Вера Малинина держала его обеими руками, придавив углы карандашами, и смотрела в окно на пыльный двор проектного института. Там цвела акация. Пять деревьев в ряд, одинаковые, как типовые секции. Она подумала об этом и почему-то разозлилась. — Малинина, зайди, — позвала секретарша Клава, не поднимая головы от машинки. — Борис Семёнович ждёт. Вера свернула чертёж, сунула под мышку и пошла. Кабинет главного инженера пах одеколоном «Тройной» и горячим чаем. Борис Семёнович Карасёв сидел за столом, широкий, седой, с красным лицом человека, который давно ни о чём не беспокоится. На столе перед ним лежали листки, которые Вера сдала три дня назад. — Садись, Верочка. Она не любила, когда он называл её Верочкой. Но села. — Посмотрел я твои наброски, — сказал Борис Семёнович, взял один листок двумя пальцами и повертел. — Интересно рисуешь. Прямо картины. — Это не картины, — сказала Вера. — Эт

Рита сказала это между оливье и холодцом, когда телевизор уже орал «Голубой огонёк» и мать как раз несла из кухни тарелку с селёдкой под шубой. Тарелка не упала. Мать поставила её на стол аккуратно, даже слишком аккуратно, двумя руками, как ставят что-то хрупкое. И долго смотрела на скатерть. На скатерти было пятно от прошлого года, маленькое, рыжеватое, она его знала наизусть, каждый раз собиралась вывести, и каждый раз откладывала. – Повтори, – сказала мать. – Мам, я сказала: мы уезжаем. В апреле. Документы уже почти готовы. – Куда уезжаете. – В Израиль. Отец, Семён Аркадьевич, сидел во главе стола и смотрел в телевизор. Там пел кто-то в блестящем пиджаке, весёлый, с микрофоном. Семён Аркадьевич взял бутылку водки и налил себе полстакана. Не в рюмку, в гранёный стакан, хотя рюмки стояли тут же, три штуки, нарядные, с золотым ободком по краю. – В Израиль, – повторила мать. Не спрашивала, просто произносила слово, как будто проверяла, настоящее ли оно. – Да, мама. – Ты крещёная. Ты кре

Стулья на веранде расставляли с утра, и Валентина Степановна уже тогда поняла, что день будет трудным. Не потому что жара. Не потому что выпить успели раньше, чем сели за стол. А потому что Нина Александровна, мать невесты, приехала на такси и с порога принялась распоряжаться, будто это её дом. «Столы сдвинуть. Скатерть эту убрать, у меня есть настоящая, льняная. И цветы переставьте, что это они у окна стоят, людям не видно». Валентина Степановна стояла у печки и слушала. Печка была её. Дом был её. Двор, где уже натягивали брезент от солнца, тоже был её. Всё было её, кроме невесты. Невеста была Нинина. Звали невесту Люда. Двадцать два года, работала в библиотеке, волосы заплела сама, без парикмахерской. Простая, тихая. Валентина Степановна её, в общем-то, приняла. Когда Серёжа привёл знакомиться, налила чаю, поставила варенье, расспросила про родителей. Родители оказались из Воронежа, отец на заводе, мать в районной поликлинике медсестрой. «Хорошие люди», сказала тогда Валентина Степан

Январь в Красногорске начинается одинаково: сначала скрипит снег под ногами председателя горисполкома, потом скрипят перья в кабинете первого секретаря райкома, и всё это вместе складывается в тот особый звук, который местные называют «плановым». Николай Иванович Сухарев знал этот звук наизусть. Он сам его и производил. Блокнот лежал в ящике стола. Маленький, в коричневом переплёте, с ниткой-закладкой. Обычный. Таких в канцелярии выдавали по два на квартал. – Геннадий Петрович, зайди. Голос у Сухарева был ровный. Не казённый, нет, просто привыкший к тому, что его слушают, не переспрашивают и не возражают вслух. Геннадий Петрович Рыков, статистик отдела сельского хозяйства, зашёл через минуту. Невысокий, в пиджаке с протёртыми локтями, с папкой под мышкой. Он всегда ходил с папкой, как будто папка его защищала. – Садись. Рыков сел. Положил папку на колени. Сухарев смотрел в окно, где за двойными рамами стоял январь, белый и равнодушный. – Значит, так. Доклад на область надо сдать к пятн

Валенки стояли у порога мокрые, и Нина Степановна сразу поняла: опять в лужу лез. Она вздохнула, не сердито, а привычно, как вздыхают над тем, что не изменить, и поставила их к печке сохнуть. – Коля! Ноги сырые? Из-за занавески высунулась вихрастая голова. Мальчику было семь лет, и он смотрел на бабушку так, как смотрят, когда точно знают, что ругать не будут. – Ну немножко. – Немножко, – повторила она. – Ноги на печку. Живо. Он запрыгнул на лежанку и задрал ноги в шерстяных носках. Носки были серые, заштопанные на пятке крест-накрест. Нина Степановна сама штопала, каждое воскресенье, после церкви, которую она не посещала, но воскресенье всё равно чтила как день тихих домашних дел. – Бабань, а когда щи? – Скоро. Сиди. Она сняла платок, повесила на гвоздь у двери и пошла к плите. Чугунок стоял с утра, щи в нём были вчерашние, но вчерашние всегда лучше. Это она знала твёрдо. Посёлок за окном делал вид, что живёт. Дымили трубы через двор, лаяла чья-то собака у магазина, и осенний свет леж

Жара встала над городом ещё в начале июня и не уходила. Асфальт перед проходной завода размяк и липнул к подошвам, и Петрович каждое утро смотрел на него с тем же выражением, с каким смотрел на всё в этом городе: без особой злобы, но и без любви. Он работал сварщиком в четвёртом цехе уже двадцать два года. Знал запах каждого угла, каждую трещину в стене раздевалки, знал, как ведёт себя металл в жару и как мастер Рыжов делает вид, что читает нормативы, а сам спит, положив голову на папку с бумагами. Завод был его жизнью. Не потому что он любил его, а потому что другой жизни не было. Путёвку объявили в первый понедельник июля. Лидия Семёновна из профкома вышла на середину курилки, поправила пластмассовые очки на носу и сказала голосом человека, привыкшего держать в руках что-то важное: — Значит, так, мужики. Профком выделил путёвку в санаторий «Лесной бор» на две недели. Заезд двадцать пятого августа. Кормёжка трёхразовая, бассейн, грязелечение. В курилке стало тихо. Даже Гена Сухов, кот

Телеграмму она прочитала три раза. Потом сложила пополам, убрала в карман фартука и пошла мыть руки. Кран в почтовом отделении капал. Полина держала ладони под холодной струёй дольше, чем надо, смотрела, как вода стекает в серую раковину, и думала ни о чём. Потом вытерла руки о полотенце, висевшее на гвоздике рядом, и вышла в зал, где Нюра Самохина уже раскладывала на стойке квитанции. – Полин, ты чего белая такая? - спросила Нюра, не поднимая глаз. – Жарко. Натопили вчера. – Ага, жарко в ноябре. Иди домой, что ли. Полина не пошла домой. Она вернулась к своему столу, достала телеграмму из кармана и прочитала ещё раз. Просто чтобы убедиться, что не привиделось. «ПОЛИНА ПРИЕЗЖАЙ ПРОСТИ ЧТО УМИРАЮ БЕЗ ТЕБЯ ВЕРА» Сестра Вера жила в Малых Ключах. Двадцать два километра от Краснозёрска, если по прямой, по той дороге, что летом ещё ничего, а как ударят дожди, так и трактор не пройдёт. В октябре Полина ездила на попутке, шофёр Колька Дробот подбросил до развилки, потом полтора километра пешком

Портфель стоял посреди кухни, и Нина смотрела на него так, будто он был живой. Коричневый, с блестящими застёжками, с запахом новой кожи, который она уже знала наизусть, потому что последние три дня нюхала его тайком, как что-то запретное. Мама поставила его на табурет вчера вечером и сказала только: «Папа купил». Больше ничего не сказала. И ушла на кухню мыть посуду, хотя посуды никакой не было. Нина знала, сколько он стоит. Видела такой в универмаге, на втором этаже, под стеклом. Двенадцать рублей. Отец получал восемьдесят четыре. Она сидела за столом, перед тетрадкой с домашним заданием по алгебре, но задачу не решала. Смотрела на портфель. Думала о том, что скажет отцу сегодня вечером. Думала, как скажет. Уже три недели репетировала про себя, переставляла слова местами, искала такие, от которых он не сразу разозлится. Но слов правильных всё равно не находилось. Правда она и есть правда. Её не переставишь. За стеной кашлял Толик. Брату было семь, и он кашлял уже вторую неделю, мама