Дорогу осилит идущий

К Прокопу я пришёл утром. Он слушал молча, курил самокрутку. Потом спросил: — Свечку зажигал? — Нет. — Дурак. Зажги сегодня. И на ночь не гаси. — Это что — в дом ко мне кто-то заходит? Дверь была закрыта на засов. — Ей засов не нужен. Она тут жила девяносто лет. Дом — её, стены — её, она через них ходит, как ты через дверь. — Вы серьёзно? Прокоп затушил самокрутку о край лавки. — Соседка моя, Зинаида, прошлой зимой умерла. Инсульт, сказали. А перед этим три ночи подряд жаловалась, что кто-то в доме ходит. Что слышит, как бабка Аграфена шепчет за стеной. Я ей свечки приносил, она зажигала — и вроде отпускало. А потом нашли её на полу, рот открытый, глаза — сам знаешь, как бывает. Может, инсульт. А может, и нет. Я вернулся домой и зажёг свечку, как Прокоп сказал. Третью ночь я спал. Не хорошо — вполглаза, вздрагивая от каждого скрипа, — но спал. Шагов не было. Свечка горела всю ночь, к утру от неё остался огарок. Четвёртую ночь — тоже тихо. Свечка горела. Я начал успокаиваться. Купил ещё

Письмо от нотариуса пришло в ноябре. Двоюродная бабка Аграфена, которую я видел в последний раз лет в восемь, завещала мне дом в деревне Глинище, Вологодская область. Она умерла в девяносто два года, одна, и никто из родни не приехал на похороны — хоронили соседи, в закрытом гробу, потому что нашли её только через неделю. Я ехал не за наследством. Мне было сорок три, за плечами — развод, кредит за квартиру, которую забрала бывшая жена, и полгода жизни на съёмной однушке, где по ночам через стену слышно, как сосед разговаривает с бутылкой. Деревенский дом казался передышкой. Перезимовать, продать весной, вернуться с деньгами и начать заново. Автобус высадил меня в райцентре. Дальше — пять километров грунтовки пешком. Ноябрь выдался мокрый: снег ложился и тут же таял, под ногами хлюпала бурая каша. По обочинам торчал мёртвый борщевик — чёрные полые стебли в рост человека, похожие на обугленные кости. Глинище открылось с холма: дворов тридцать вдоль реки, над крышами — редкий дым. С окраи

Он вернулся через три ночи. В этот раз сел на край кровати. Я почувствовал, как прогнулся матрас, как потянуло сыростью и ещё чем-то — тиной, илом, той сладковатой сладостью, которой пахнет рыба, пролежавшая сутки на солнце. Я заставил себя открыть глаза. Гриша сидел вполоборота. В лунном свете я видел его щёку — раздутую, белую, как варёное тесто, — и волосы, слипшиеся от воды в тяжёлые водорослистые пряди. Кожи на правой кисти не было совсем. Просто не было. Он медленно повернул голову. Глаз у него тоже не было — там, где должны были быть глаза, темнели две глубокие ямы, и в этих ямах что-то шевелилось, мелкое, многоногое. Я хотел закричать, но из горла вышел только сип, как из проколотой шины. — Найди её, — сказал брат. Голос его шёл откуда-то не изо рта — из живота, из груди, отовсюду сразу, и был он вязкий, как ил. - Кого найти? – спросил я. Гриша поднял свою облезшую руку и показал ею на окно. На окне стояла лужа чёрной воды, которой минуту назад там не было. А за окном, в темнот

Телефон зазвонил в четверть четвёртого утра, и я уже знал. Я лежал и смотрел на потолок, считал гудки и думал о том, что вот сейчас встану, возьму трубку и закончится прежняя жизнь. Девятый гудок. Десятый. На двенадцатом я снял. — Гришу нашли, — сказал отец. Голос у него был ровный, как бывает у людей, которые уже всё своё отплакали и теперь просто перекладывают слова с языка на воздух. — В заводи, у Чёрного мыса. Приезжай, Костя. Один ты у нас теперь. В поезде я думал не о смерти, а о том, как мы с братом мальчишками ловили на этой самой заводи окуней на мормышку, и как Гришка однажды провалился под лёд по пояс, и я тащил его за шиворот, ругаясь матом, которого ещё толком не знал. Ему было восемь, мне десять. Он тогда смеялся всю дорогу до дома, а дома слёг с воспалением и чуть не умер. Двадцать пять лет ему было. Работал в лесхозе. Играл на гармошке так, что бабки на лавке начинали тайком смахивать слёзы. Девки за ним бегали стаями, а он водил всех за нос, ни одной не давая надежды

Будильник показывал четыре утра. За окном было ещё темно. Тамара села в кровати и долго сидела, не двигаясь, пытаясь понять — было это сном или нет. Сны она видела редко, а такие — никогда в жизни. В прихожей пахло тиной. Это был тонкий, едва уловимый запах, но он был. Болотная сырость, гниющие водоросли, мокрая глина. Тамара встала, на негнущихся ногах прошла в прихожую, зажгла свет. На полу у входной двери темнело влажное пятно. Размером с человеческий след. Один-единственный отпечаток, от босой ноги, повёрнутый носком к спальне. Тамара перекрестилась — впервые за сорок лет — и пошла в комнату Лиды. Комната Лиды стояла нетронутой все эти пять лет. Тамара здесь убирала раз в месяц, протирала пыль, иногда садилась на кровать и сидела молча. Шкаф открывала редко. Сейчас она открыла. Раздвинула вешалки. Платья дочери — школьная форма, два летних сарафана, осеннее шерстяное, белая блузка к юбке — висели на своих местах. Голубого выпускного платья в шкафу не было. Марлевый чехол, в который

На самом краю Михеева, за оврагом, в покосившейся избе, обитой почерневшими досками, жила баба Феня с внуком Гришей. Бабе Фене было неизвестно сколько лет — то ли восемьдесят, то ли все девяносто. Она была глухая на одно ухо, сгорбленная, ходила, опираясь на корявую палку, и собирала по лесам травы. К ней приходили — тайком, по сумеркам, — деревенские бабы за всякой всячиной: от бесплодия, от запоя у мужа, от сглаза у ребёнка. А то и приворожить. Баба Феня отворяла дверь, выслушивала, давала пучок сухой травы или маленькую тряпичную куколку, брала плату — и закрывала дверь обратно. С ней не разговаривали лишнего. Её сторонились. Внук Гриша был у неё единственным родственником на свете. Лет ему было около тридцати, но ум застрял где-то лет на семь. Лицо у Гриши было особенное: широкое, одутловатое, с раскосыми глазами и вечно приоткрытым ртом, из которого текла струйка слюны. В деревне его звали просто «Гришка-дурачок» и тоже обходили стороной. Был он тихий, безобидный, ходил всегда

В посёлке Крутой Лог Тамару Ильиничну боялись все. И ученики её школы, и их родители, и даже сам председатель сельсовета, который при встрече с ней почему-то начинал нервно поправлять воротник. Тамара Ильинична была директором школы двадцать второй год подряд, носила строгие тёмные костюмы, седеющие волосы убирала в тугой узел на затылке, а голос имела такой, что им можно было колоть лёд. Когда она проходила по школьному коридору, малышня вжималась в стену, а старшеклассники замолкали. Муж у неё умер давно, ещё в конце восьмидесятых — попал под трактор, нелепо, по-крестьянски, на ровном месте. Осталась одна с двухлетней Лидочкой на руках. И всю свою нерастраченную любовь, всю свою потерянную нежность, всю свою железную волю Тамара Ильинична направила на дочь — так направляют луч прожектора в одну точку, пока эта точка не начинает дымиться. Лида росла красавицей. Не той деревенской ладной красотой, к которой привыкли в Крутом Логу — крепкие ноги, румяные щёки, толстая коса, — а какой-то

В ту ночь баба Нюра пошла к реке. Одна, в темноте. Накинула платок, взяла палку — и пошла. Луна висела над водой, жёлтая, полная. Камыши шелестели. Река — чёрная, неподвижная. Тихая. Баба Нюра села на берегу. Долго сидела, молчала. Потом — заговорила. — Вера. Верочка. Я знаю, ты здесь. Выйди, поговорим. Тишина. Только сверчки. — Я тебя с детства знаю. Ты ко мне за молоком бегала, помнишь? Маленькая, с косичками. Хорошая девочка была. Добрая. Вода дрогнула. Рябь пошла от берега — будто кто-то шевельнулся под поверхностью. — Я знаю, тебе больно. Костька — сволочь, что тут скажешь. Предал, обманул. Я бы тоже... — Баба Нюра вздохнула. — Я бы тоже, может, не выдержала. В твои-то годы. Из воды поднялась голова. Медленно, беззвучно. Волосы — мокрые, чёрные, облепили лицо. Глаза — тёмные, без белков. Кожа — синеватая, в разводах. Вера. Но — не Вера. — Баба Нюра, — сказала она. Голос — булькающий, тихий. — Ты пришла. — Пришла, Верочка. Поговорить. — О чём? — О тех, кого ты забрала. Русалка улыб

В то лето река забрала шестерых. Деревня Камышовка, Волгоградская область, триста душ. Тихое место — поля, огороды, коровы. И река Тихая, что течёт за околицей. Мелкая, тёплая, с песчаным дном. Дети плещутся, бабы бельё полощут. Сто лет никто не тонул. А в июне две тысячи девятого — началось. ✦ ✦ ✦ Первым утонул Серёга Волков. Здоровый мужик, сорок два года, тракторист. Плавал как рыба — с детства на этой реке вырос. Пошёл вечером искупаться после работы. Один. Нашли утром. Лицом вниз, в камышах. — Сердце, наверное, — сказал фельдшер Михалыч, осматривая тело. — Прихватило в воде, вот и... Он осёкся. — Что? — спросил участковый. — Да вот... — Михалыч показал на плечо утопленника. — Это что такое? Синяки. Четыре полосы, будто от пальцев. И рядом — укус. Отчётливый, полукруглый. Человеческий. — Может, рыба? Сом? — неуверенно предположил участковый. — Сом так не кусает. И пальцев у сома нет. Списали на несчастный случай. Синяки — ударился о корягу. Укус — непонятно, но мало ли. Похоронили

Бабка Вари жила за городом, в посёлке, до которого от станции нужно было ещё полчаса идти пешком по разбитой дороге через поле. Дом стоял на отшибе, за оврагом, окружённый старыми яблонями, чёрными и кривыми без листвы. Февральский ветер мёл позёмку по двору. Над трубой поднимался дым. Варя толкнула калитку, и навстречу им из сеней вышла женщина, которую Лёка ожидала увидеть совсем другой. Никакой горбатой старухи с клюкой. Бабке Вари было, может быть, лет семьдесят — невысокая, крепкая, с короткой стрижкой седых волос и внимательными светлыми глазами. На ней был толстый вязаный свитер и валенки. Она выглядела как обычная деревенская пенсионерка, из тех, что держат кур и смотрят по вечерам сериалы. — Заводи, — коротко сказала она Варе, даже не поздоровавшись. Внутри дома было жарко — топилась большая печь. Пахло дровами и чем-то травяным, горьковатым. Бабка — Варя называла её Зоя Матвеевна, и Лёка не могла понять, бабка это по крови или по какому-то другому родству — усадила гостью на