Алиса Крик | Простые истины

– Майя, каша холодная. Розалия Степановна отодвинула тарелку на середину стола. Двумя пальцами, как дохлую мышь. Я посмотрела на часы. Шесть двадцать утра. Я встала в полшестого, чтобы успеть сварить эту проклятую овсянку на молоке, с грушей, без сахара, как она любит. Как она требует. – Я только что её сняла с плиты, – сказала я ровно. – Значит, плита у тебя плохая. Греет неправильно. Она встала, взяла тарелку и вылила кашу в раковину. Не в мусорное ведро. В раковину. Чтобы я потом отмывала. Два года. Двадцать четыре месяца я живу в одной квартире с матерью своего мужа. Она приехала «на месяц, пока в её доме меняют трубы». Месяц растянулся в год. Год – в два. Трубы давно поменяли. Никто об этом не вспоминает. – Я на работу, – сказала я в спину Игорю, который как раз вышел из ванной. – А завтрак? – спросил он. – У мамы твоей спроси. Она знает, какая у меня плита. Розалия Степановна обернулась и посмотрела на меня тем своим взглядом. Поджатые губы, прищур, маленький кивок головы – мол,

– Эта должность не для женщин в возрасте. Кирилл сказал это, не отрываясь от моего резюме. Даже в глаза не посмотрел. Я сидела перед ним в новом костюме, который купила специально для собеседования, и чувствовала, как лицо горит. – Простите? – Ну сами подумайте, – он наконец поднял глаза. Молодой. Лет тридцать, не больше. – Логистика – это динамика. Молодая команда, стартапные подходы. А вам пятьдесят четыре. Вы не впишетесь. Двадцать восемь лет я в логистике. Начинала, когда он ещё в школу не ходил. Прошла путь от диспетчера до начальника отдела в крупной федеральной сети. Знаю поставщиков от Калининграда до Владивостока. Знаю их жён, детей, дни рождения. Знаю, кто пьёт, кто ворует, кто работает. А мне говорят – не для женщин в возрасте. – У меня почти три десятка лет опыта именно в этой нише, – сказала я ровно. – И именно по тем направлениям, которые указаны в вакансии. – Опыт – это прекрасно, – Кирилл закрыл папку с моим резюме. – Но нам нужна гибкость. Энергия. Готовность учиться н

– Да у женщин вообще отсутствует чувство юмора! Вот факт, мужики, медицинский факт! Аркадий хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули рюмки. Павел заржал первым, Денис с Михаилом подхватили. Я как раз несла из кухни блюдо с селёдкой под шубой – и остановилась в дверях. – Вер, ну ты подтверди, – мой муж развернулся ко мне, довольный собой, щёки уже красные от коньяка. – Скажи им. Вот я сейчас анекдот рассказал – ты даже не улыбнулась. А он смешной! Анекдот был не смешной. Анекдот был про блондинку, которая не умеет считать сдачу. Я его слышала за наши двадцать семь лет брака раз сорок, наверное. Разными голосами, с разными интонациями. И каждый раз Аркадий ждал, что я буду хохотать. – Селёдка, – сказала я и поставила блюдо на стол. – Вот! – Аркадий победно обвёл друзей рукой. – Видели? Ноль реакции. Я же говорю – у баб юмора нет. У них есть только это, ну, логика бытовая. Где носки, где ключи, где деньги на хлеб. А смешного они не понимают в принципе. – Аркаш, ну ты резковато, – вял

– Алло, Борис Аркадьевич? Передайте ему привет от Кати. Скажите – ждёт. Я держала чужой телефон у уха и молчала. На том конце весело дышали в трубку, как будто я тоже должна была сейчас хихикнуть. А я смотрела на свои тапочки. На правой – дырка над большим пальцем. Двадцать восемь лет в браке, а тапочки всё те же. – Алло? Девушка, вы слышите? – Слышу, – сказала я. – Передам. И тут же положила трубку. Служебный телефон Бориса лежал на тумбочке в прихожей. Чёрный, с обмотанным синей изолентой углом. Он его «забыл» утром, когда умчался «на объект». Раньше он его никогда не забывал. Он его в туалет с собой носил. А сегодня вот забыл. Я стояла в прихожей одна. На кухне булькал борщ. Двадцать восемь лет я варила ему борщ. Свёклу запекала отдельно, как он любит – чтобы цвет был тёмный, винный. Капусту резала тоненько, не как мама учила, а как он попросил в первый год. Лук – мелко-мелко, чтобы «не чувствовался». Я и сейчас крошила лук, когда в прихожей зазвонил телефон. В трубке был молодой го

Расчёска лежала за диваном. Обычная, деревянная, с частыми зубцами. И длинный седой волос, намотанный на ручку. Я держала её в руках и не могла понять, откуда она взялась. Дача у нас двенадцать лет. И все эти годы я её вылизывала каждую субботу, знала каждую щель. Восемьсот тысяч вложили – крыша, терраса, баня. Мои кровные, между прочим, половина точно. Ростислав на технику всегда жадный был, а на стройку – пожалуйста, соглашался. Волос был не мой. У меня каре крашеное, тёмное. И не Ростислава – он уже лет десять как лысеть начал. – Тась, ты чего там возишься? – крикнул муж с террасы. – Я шашлык жарю. – Сейчас иду, – ответила я. Сунула расчёску в карман халата. Не знаю зачем. Просто рука сама сделала. Вечером мы сидели на террасе. Ростислав разливал вино, говорил про работу, про то, что осенью надо забор поправить. Я кивала. Смотрела на его руки, на знакомое обручальное кольцо – тридцать четыре года ношу такое же. И думала про волос. – Ты какая-то тихая, – сказал он. – Устала? – Голова

– Тёть Тонь, я на три денёчка, не больше! Поезд только утром обратно, ну куда мне? Зинаида стояла на пороге с двумя чемоданами и улыбкой во весь рот. Я её последний раз видела лет двадцать назад, на похоронах своей тётки. Девчонкой ещё была, лет четырнадцати. А теперь – взрослая женщина, крашеная блондинка, ногти бордовые, как у артистки. – Заходи, конечно. Куда же тебя девать. Я посторонилась. Мне пятьдесят восемь, я живу одна уже четыре года, с тех пор как Володи не стало. Квартира двухкомнатная, тихая. Я к тишине привыкла, как к лекарству. А тут – чемоданы, духи, голос громкий. Зинаида – моя троюродная племянница. По линии матери. Из Воронежа. Я её толком и не знала никогда, так, по фотографиям в одноклассниках видела изредка. И вот – звонок неделю назад. – Тёть Тоня, я в Москву по делам, можно у вас переночевать? Гостиницы такие дорогие, а вы же одна, я никого не стесню. Три денёчка всего. Я согласилась. А как откажешь? Кровь же. Мать у меня перед смертью говорила: «Тоня, родню дер

– Розочка, ну ты же знаешь, я ляпнула не подумав. Эмилия стояла на пороге моей кухни с тортом. Третий раз за неделю с тортом. Будто кремом можно замазать то, что она сделала вчера в кафе. Вчера она при моих коллегах с работы – при Светлане Игоревне, при бухгалтере Тоне, при девочках из отдела – засмеялась и сказала: «А вы знаете, что наша Розочка в молодости аборт делала? Я её одна тогда из больницы забирала». И всё. Просто так. Между анекдотом и тостом. Я отставила чашку. Молча. Светлана Игоревна сделала вид, что смотрит в телефон. Тоня покраснела за меня. А я сидела и думала – двадцать пять лет мы дружим. И вот так. – Я тебе торт принесла. «Прагу». Твой любимый. – Поставь на стол. Она поставила. Села. Стала разворачивать коробку, как ни в чём не бывало. Я смотрела на её руки и считала. В четвёртый раз. За все эти годы – в четвёртый раз она вот так «случайно» вытаскивала из меня то, что я просила не вытаскивать. Первый раз – про мою маму, которая пила. Это было в две тысячи четвёртом,

– У нас нет денег на твой отпуск, Аля. Сама же видишь, как живём. Юрий сказал это, не отрываясь от телевизора. В руке – пульт, на коленях – тарелка с моими варениками. Я стояла в дверях кухни с распечаткой путёвки. Сорок пять тысяч за двенадцать дней в Анапе. Полупансион. Вид на море из окна. Восемь лет я никуда не ездила. Восемь. – Юра, я же не на Мальдивы прошусь. Анапа. Поезд, пансионат три звезды. Половину с премии возьму, остальное с зарплаты в августе сниму. Он наконец повернулся. Посмотрел так, как смотрят на ребёнка, который просит десятую конфету. – Алевтина. Крыша течёт. Машине ремонт нужен. Матери лекарства. Ты вообще считать умеешь? Я считать умела. Я тридцать один год работала бухгалтером в управляющей компании. Я знала каждую копейку нашего бюджета лучше, чем он – дорогу на дачу. Восемьдесят семь тысяч моя зарплата. Сто двадцать его. Двести семь на двоих. Из них сто пятьдесят – в общий котёл, пятьдесят семь – мне на «всё остальное»: продукты, коммуналка, лекарства свекров

– Опять не то. Олег отодвинул тарелку. Котлеты с пюре. Я готовила два часа после работы. Фарш крутила сама, не покупной. – Мама делает по-другому. Сколько раз говорить. Пятнадцать лет я слышу эту фразу. Пятнадцать. Свадьба у нас была в две тысячи одиннадцатом, и уже на второй день, когда я подала ему омлет, он сказал: «Учись готовить как моя мама». Я тогда улыбнулась. Думала – пройдёт. Молодой, к маме привязан, ничего страшного. Не прошло. Я молча взяла его тарелку и пошла на кухню. Котлеты – в холодильник, на завтра себе на работу заберу. Пюре – туда же. Олег уже шуршал в прихожей – я знала этот звук. Он опять привёз контейнеры. – Мама передала, – сказал он, входя на кухню. – Голубцы. И борщ. Разогрей мне. Четыре контейнера. Каждую неделю – четыре контейнера. Я даже считать перестала, когда это началось. Лет пять назад? Семь? Сначала по одному, потом всё больше. Будто я в этом доме не жена, а посудомойка для маминых блюд. – Олег, я приготовила ужин. – Так я же сказал – не то. Он сел з

– Я тебя в люди вывел! Кто ты была? Никто! Девочка с пятого курса в обносках! Виктор стоял посреди гостиной и тыкал в меня вилкой. На вилке болтался кусок заливного. Кусок упал на ковёр. Виктор не заметил. За столом сидели его партнёры. Двое мужчин в дорогих пиджаках и одна женщина с укладкой за десять тысяч. Они смотрели в свои тарелки. Им было неловко. Не за меня. За него. – Тридцать лет, Людмила! Тридцать лет ты живёшь за моей спиной! В этой квартире! С этой посудой! С этими шубами! Я молчала. Я считала пуговицы на его рубашке. Шесть. Седьмая оторвалась ещё в марте, я обещала пришить, но забыла. Хорошо, что забыла. Пусть ходит как есть. – Что молчишь? Скажи гостям, кем бы ты была без меня! Я подняла глаза. Посмотрела на партнёршу. Её звали Эльвира, она занималась логистикой. Эльвира едва заметно мне кивнула. Этот кивок я запомнила. – Я бы была юристом, Витя, – сказала я тихо. – Я учила гражданское право. Я писала диплом по корпоративному. – Юри-и-истом! – он захохотал. – Да ты бы в