Женёк | Писака

— Не начинай только. Поставь подпись, и всё. Это не продажа, не дарение. Обычное согласие на залог. На три месяца, максимум на четыре, — сказал Артём, стоя у холодильника так, будто охранял сейф. — Конечно. «Обычное согласие». А квартира моя тоже, видимо, обычная. Наследство тёти, которое твоя мать уже мысленно пустила под нож. — Ника не пустила. У них кассовый разрыв. Люди попали. — «Люди» — это твои родители, которые влезли в схему с контейнерами для маркетплейсов? Или те гении, что обещали им шесть процентов в месяц? — Ты специально издеваешься? — Нет. Я просто умею складывать. Твоя мать влезла в аферу, отец подписал поручительство, а теперь ты пришёл с нотариальной бумажкой и хочешь, чтобы я помогла вам сделать следующий глупый шаг. Он швырнул папку на стол. Солонка подпрыгнула. Я поправила клеёнку — дурацкая привычка: когда внутри всё трясёт, руки ищут что-то простое. — Это не «вам». Это семье. Нашей семье. — Нет, Артём. Семья — это когда тебе плохо, и рядом не тащат твою подушку

— Ты, Марина, не обольщайся, — сказала свекровь, с таким звоном ставя крышку на сковородку, будто не крышку ставила, а печать на приговор. — У тебя тут пока испытательный вариант. Жена — это, знаешь, дело наживное. А мать у мужчины одна. И если моему Антону станет с тобой тяжело, я найду, кем тебя заменить. Она стояла посреди моей кухни в тапках, которые сама же и притащила “на постоянку”, и помешивала мою тушёную капусту моей же лопаткой с видом человека, которому доверили страну, а не ужин на двоих. За окном тянулся серый ноябрьный вечер, батареи шипели, на подоконнике сох базилик из “Ленты”, который я упрямо пыталась не угробить, а в коридоре муж делал вид, что очень занят шуруповёртом. — Антон, ты слышал? — спросила я, не отрывая взгляда от её руки. — Или у тебя опять внезапно сел слух? Из комнаты донеслось невнятное: — Я сейчас… тут полка… — Полка у него, — усмехнулась Галина Павловна. — Мужик делом занят, а ты его в женские дрязги тянешь. — Это не дрязги. Это моя кухня. — Пока об

— Ты ручку возьми и подпиши, Вер. Не устраивай сцену на ровном месте. Бумага техническая, на два месяца, максимум на три, — Игорь говорил тихо, но голос у него подрагивал от злости, и в этой злости слышалось не его, а его материно: вязкое, уверенное, будто правда на их стороне по праву рождения. Он стоял между мной и дверью из кухни, держа на ладони папку с документами, как официант — счёт, который уже решено оплатить за мой счёт. На клеёнке передо мной остывал чай, в раковине лежали тарелки после ужина, из окна тянуло мартовской сыростью. Всё было слишком обычным для такого разговора, и от этого становилось только хуже. — Техническая бумага — это заявление на отпуск, — сказала я. — А это доверенность с правом распоряжения квартирой. Ты меня за кого держишь, Игорь? — За жену. За близкого человека. За человека, который понимает, что у семьи бывают тяжёлые времена. — У твоей семьи. Не у нашей. У твоей. И тяжёлые времена почему-то опять должны проходить через мои стены, через мои документ

— Лера Сергеевна, вы меня вообще слушаете? Я сейчас сниму бронь. Ваш муж утром лично написал заявление на возврат, а в назначении платежа указал карту Нины Аркадьевны. Это не шутка. Валерия прижала телефон сильнее, будто так можно было выдавить из менеджера другие слова. Электричка МЦД дернулась на стрелке, кто-то рядом пахнул дешевым табаком и мокрой курткой, а у нее в голове осталась только одна фраза: карта Нины Аркадьевны. — Подождите. Какая карта? Какой возврат? У нас в понедельник ипотечная сделка. — Вот и я о том же, — устало сказала девушка из офиса продаж. — Утром приехал ваш супруг, Игорь Викторович. Написал отказ от выбранной квартиры. Сказал, что у семьи изменились планы. Я еще переспросила, потому что вы две недели мне рассказывали про детскую и школу во дворе. Он ответил, цитирую: «Теперь все будет оформляться через мать». — Через... кого? — Через Нину Аркадьевну. Это ведь его мама? — Я знаю, кто это. — Тогда приезжайте. Только быстро. У нас по этой квартире уже второй кл

— Ника, ты что, издеваешься? Я тебе третий раз повторяю: в субботу будет восемнадцать человек. Восемнадцать. Тётя Римма из Ярославля, Пашка с семьёй, Олег с Верой, Инна с мужем. Мой юбилей не в шаверме отмечают, а дома, — голос Зинаиды Павловны бился о кафель так, будто на кухне включили старый динамик на полную. Ника поставила кружку в раковину и не сразу повернулась. За окном на парковке серел мартовский снег, под ним проступала чёрная каша, в которой вязли колёса и люди. Вид был честный, без иллюзий, как её жизнь последние годы. — Я не издеваюсь, Зинаида Павловна. Я говорю, что у меня нет ни сил, ни времени кормить восемнадцать человек. У нас двушка, а не столовая при райадминистрации. — Опять началось, — свекровь всплеснула руками. — Пять салатов, два горячих, нарезка, торт. Нормальные люди так живут. Я всю жизнь так жила. — Вот и живите, — спокойно сказала Ника. — Но без меня. Из коридора появился Игорь. Не вошёл — именно появился, как человек, который надеется случайно оказаться

— Нина Викторовна просила передать: с этого месяца свои расходы ты ведёшь отдельно. И свою часть по квартире тоже сразу скидывай. Я новый счёт открыл, — сказал Сергей, не поднимая головы от телефона. Оля так и осталась в прихожей. Пакет из «Пятёрочки» оттягивал руку, в сапоге хлюпала мартовская вода, на щеке ещё не высохла полоска от капюшона. После смены в стоматологии ей сейчас хотелось только тишины, душа и чтобы никто не произносил слов «надо поговорить». Но судьба, как обычно, любила дешёвые эффекты. — Ещё раз, — сказала она. — Только медленно. Я с электрички, у меня мозги пока не все дома. Сергей вздохнул, будто это не он сейчас пересказал решение своей матери про их брак, а она придирается к интонации. — Мама посчитала, что так честнее. У каждого будут свои траты. А то у нас всё в куче, ничего не понятно. — У нас? — Ну да. — У нас — это у кого? У нас с тобой или у вас с мамой? Он наконец поднял глаза. Лицо было спокойное, даже слегка обиженное. Так смотрят люди, которые уже всё

— Валентина Николаевна, у нас кофе закончился. И сыр. Тот, который вы в «Пятёрочке» брали, не по акции, а нормальный. Я стояла в прихожей, ещё в сапогах, с пакетом из аптеки и двумя сумками. После смены в регистратуре меня и так качало, а тут на кухонном пороге стоял Роман — в футболке, в домашних штанах, с лицом человека, который родился не для кассы и не для стыда. — Добрый вечер, Рома, — сказала я. — Я, может, сначала хотя бы куртку сниму? — Я же без претензии. Просто предупреждаю. — Спасибо, что не заказным письмом. Он хмыкнул. Хуже всего в таких людях не наглость, а спокойствие, с которым они уверены, что мир им должен. Роман появился у нас восемь месяцев назад, с улыбкой, планами и обещанием «буквально на пару месяцев» пожить у нас с Катей, пока копят на взнос. — Мам, пап, это временно, — говорила Катя. — Сейчас снимать глупо. Прошло восемь месяцев. Катя как ходила в офис турагентства к девяти, так и ходила. А Роман сменил четыре работы, и каждый раз причина была одна и та же, то

— Когда тебе на новой должности первую зарплату переведут? Мама спрашивала. Надо её кредит закрыть. Там немного, тысяч семьдесят. Игорь сказал это, не отрываясь от телефона. Спокойно, как будто напомнил купить хлеб. Я поставила сумку на стул и спросила: — Повтори. — У матери платёж висит. Получишь нормальные деньги — закроем. Чего тянуть? — Кто «закроем»? — В смысле кто? Мы. — Мы — это ты и я. А твоя мать — отдельный человек со своими долгами. Он поднял голову и посмотрел так, будто я внезапно призналась в чём-то постыдном. — Алина, ну не начинай. Ей и так тяжело. Пенсия маленькая, лекарства, коммуналка. Мы же семья. — Я уже наизусть знаю этот текст. Сначала «мы же семья», потом «это один раз», потом оказывается, что таких «один раз» было штук пятнадцать. — Тебе жалко, что ли? — Мне надоело. — Одно и то же. — Нет. Жалко — это когда случайно. А когда у вас каждый месяц пожар, это уже схема. Он отложил телефон. — То есть моя мать у тебя теперь мошенница? — Не передёргивай. Я сказала: я н

— Лера, ты сама слышишь, как живёшь? Тридцать два года, а вид как у студентки на затянувшихся каникулах. Сидишь дома, телефоном светишь в лицо, ужин снимаешь, а не готовишь. Ни ребёнка, ни нормальной работы, ни даже кольцо не носишь. Что про тебя люди скажут? Галина Петровна сказала это так, будто просила передать соль. Даже головы не подняла. Подвинула ко мне миску с остывшим винегретом, поправила салфетницу и посмотрела на сына. — Антон, ты ей хоть что-нибудь скажешь или мне одной не всё равно, на ком ты женат? Антон ковырнул котлету вилкой и, как всегда, выбрал самый удобный жанр — тихое присутствие. — Лер, ну мама не со зла. Просто… со стороны правда странно. Ты же не можешь всю жизнь в этом своём канале сидеть. — В каком своём? — спросила я. — В телефоне, — отрезала Галина Петровна. — С утра до ночи: тарелки, тряпки, кастрюли. Ты взрослый человек, а не кружок «умелые руки». Устроилась бы хоть в МФЦ, в аптеку, на ресепшен. Чтобы было что людям ответить. — А вам кто-то спрашивал? —

— Тамар, ты где опять шастаешь? — голос Сергея из комнаты был хриплый, злой и ещё сонный. — Я проснулся десять минут назад. — На кухне я. Где мне ещё быть в шесть двадцать? — Тамара поставила кружку на стол так, что чай плеснул на клеёнку. — Ты тоже, между прочим, не в санатории. — Воду принеси. И окно закрой. Дует. — Окно закрыто. — Значит, форточку. — И форточка закрыта. — Тогда почему холодно? — Потому что апрель, Серёж. Потому что панельный дом. Потому что батареи еле тёплые, а не потому что я тебе назло сквозняк устроила. Она вошла в комнату со стаканом. Сергей лежал на высокой подушке, правая сторона лица ещё была чуть стянута после инсульта, правая рука — чужая, брошенная поверх одеяла. Левой он нервно тёр край простыни. — Держи. — Не так. Трубочку вставь. — Вставила. Ещё что-нибудь, ваше величество? Он посмотрел сердито, но пить стал молча. Телевизор в углу мигал чёрным экраном. — Пульт дай. — Сначала таблетки. — Сначала новости. — Сначала таблетки, потом твои катастрофы по тел