Истории из жизни

Сталь наручников казалась ледяной, хотя в подсобном помещении арены стояла удушливая жара. Виктор сидел на низком табурете, глядя в бетонный пол. Его заставили надеть серый комбинезон из плотной ткани, форму смертника, которую на языке телешоу называли «костюмом атлета». На груди горел ярко-красный номер 07. — Пять минут до эфира! — прохрипел динамик под потолком. Виктор поднял голову. Напротив него, за решеткой, сидел пес. Крупный метис с мощной грудью и умными, почти человеческими глазами. Его звали Рой. Пса привезли из приюта для служебных собак, списанных по ранению. В этом шоу у животных была та же роль, что и у людей — развлекать публику своей гибелью. Рой не рычал. Он просто смотрел на Виктора, словно понимал, что через триста секунд их обоих выпустят в бетонные лабиринты сектора двенадцать, где на них начнется охота. В углу комнаты висел огромный плоский экран. На нем крутились рекламные ролики: счастливые семьи покупают страховку, нарядные повара режут мясо, а затем заставка ш

Мужчина назвался Аркадием, фамилию не дал, работал или работал раньше, это осталось намеренно размытым, в одной из структур, связанных с охраной ведомственных объектов. Видел Лукьянова на совещаниях, не лично к нему приближенный, просто достаточно близко, чтобы слышать. Достаточно близко, чтобы понять, что происходит. И достаточно далеко, чтобы не быть в это вмешанным напрямую. То, что он рассказал, Волохов слушал, не перебивая и не меняя выражение лица. Он умел слушать так, что у собеседника создавалось впечатление, ему можно говорить все. Он не осудит, он не испугается. Он просто будет слушать, спокойно, внимательно, как слушает исповедника. Аркадий говорил около часа. Его голос временами прерывался. Он пил чай, согревая руки о кружку. За окном начался дождь, редкий, апрельский. Схема была проста в своей чудовищности. Лукьянов и несколько его приближенных, людей с должностями и именами, устраивали закрытые встречи. На эти встречи нужны были молодые девушки. Красивые, тихие и желатель

Полковник Волохов нашел свою дочь через восемь месяцев после ее исчезновения. Живую, сломанную. Такую, что лучше бы не находил, — так он сам скажет потом, спустя годы, когда поймет, что именно в тот день все и закончилось. Хотя внешне жизнь продолжалась еще долго. Она сидела в углу комнаты загородного дома в тридцати километрах от Москвы и смотрела в стену. Ей было 18 лет. Звали ее Наташа. Пока ее не было, исчезли еще четыре девушки. Дочери генерала, двух заместителей министра и одного академика. Все от шестнадцати до двадцати одного года. Все из семей, чьи имена произносились шепотом. Милиция работала, рапорты составлялись, дела заводились, но ничего не находили. Зимой 1978 года пожилой мужчина в штатском вошел в кабинет заместителя начальника московской милиции и положил на стол тонкую папку. В папке было тридцать семь фотографий, двенадцать листов с именами, адресами и датами, а также один короткий документ, который заместитель прочел дважды, потому что с первого раза не поверил. —

Штерн поперхнулся дымом. Его глаза расширились. — Вы с ума сошли, Антонина. Подделка эвакуационных документов – это трибунал. Если особый отдел проверит... — Особый отдел не подойдет к тифозным бланкам, Соломон Маркович. Вы сами это знаете. А если вы мне их не выпишите, то завтра трибунал узнает, куда уходили ампулы с морфием из неприкосновенного запаса. Я напишу донос сама. И мне терять уже нечего, а вас поставят к стенке. Пишите бланки. Сейчас. Это был грязный, подлый шантаж. Антонина чувствовала, как внутри неё умирает последний кусок человечности. Она топтала чужую судьбу ради спасения своей. Штерн долго смотрел на неё взглядом побитой собаки, затем молча затушил папиросу о каблук сапога и нырнул в палатку. Через 10 минут он вынес ей два желтоватых листка, заполненных убористым врачебным почерком с ярко-красными штемпелями. — Уходите сегодня же вечером, — глухо сказал врач, не глядя ей в глаза. — Формируется санитарный эшелон номер 118. Он уходит за Волгу. Прицепитесь к тифозному в

Немец судорожно закивал. — Вот и славно. — Майор взял со стола лист бумаги, исписанный убористым почерком. — А это опись твоя педантичная. Всё записал, педант. До грамма! Этот листок мы сейчас в печку пустим. Нет описи — нет золотишка. Антонина поняла. Это её единственный шанс. Этот листок бумаги, написанный рукой немецкого интенданта с перечислением награбленного. Если он сгорит, доказать вину Дергача будет невозможно. Сказать, что у него в сундуке золото? Он заявит, что это вещдоки, которые он как раз собирался сдать утром по всей форме. Но если опись пропадёт до того, как он её уничтожит, если эта опись ляжет на стол генералу из особого отдела армии раньше, чем Дергач успеет спрятать концы в воду, майор будет уничтожен. В этот момент немецкий офицер вдруг глухо застонал и завалился на бок, вместе со стулом рухнув на пол. Дергач грязно выругался. — Только не умри раньше времени! Майор бросил листок с описью на край стола, перешагнул через бьющегося в судорогах немца и бросился к ведр

Ноябрь 1943 года. Прифронтовая полоса где-то на границе освобожденной Смоленщины и Белоруссии. Свинцовое низкое небо нависло над раскисшей землёй, которая за два года боёв впитала в себя столько крови и железа, что, казалось, больше не принимала даже осеннюю дождевую воду. Грязь здесь была особенная: непролазная, засасывающая солдатские сапоги с жадностью голодного зверя. В этой серой промозглой реальности, где жизнь человека стоила ровно столько, сколько летела шальная пуля, существовали свои, не прописанные ни в одном уставе законы. Законы выживания, о которых после победы не принято будет вспоминать на школьных линейках и страницах парадных мемуаров. Антонина Щербина стояла у крохотного, затянутого мутной слюдой оконца теплой избы, которую отвели под штаб тылового обеспечения. Ей было 24 года, но в зеркальце, подаренном когда-то матерью, на неё смотрели глаза уставшей, много повидавшей женщины. На Антонине была ладно скроенная, чистая гимнастёрка из хорошего сукна, аккуратная хромов

Дмитрий принял решение утром, когда понял, что молчать дальше невозможно. У него были улики: обрывок куртки Кати, фотографии следов у провала, координаты, записка с угрозой. Этого должно хватить, чтобы хотя бы заставить полицию посмотреть на дело заново. Вероника настаивала ехать вместе с ним, и он не стал отговаривать. Они сложили все в папку, сели в Ниву и поехали в райцентр. Дорога заняла полтора часа. Вероника молчала, глядя в окно, пальцы ее сжимали папку с документами так крепко, что края бумаги помялись. Дмитрий вел молча, обдумывая, как начнет разговор. Он знал участкового Семена Ивановича еще с тех времен, когда тот только пришел на службу. Знал следователя Кравцова, который вел дело год назад. Это были свои люди, местные, выросшие здесь же. Им должно быть не все равно, если на их территории кого-то убили. Районное отделение полиции располагалось в старом кирпичном здании с облупившейся краской на рамах. Они вошли через скрипучую дверь, прошли по коридору, где пахло застарелым

Дмитрий услышал крик не сразу. Сначала его насторожила тишина, какая бывает в тайге перед бедой, когда птицы замолкают, а ветер будто прячется за сопками. Он шел по просеке, отмечая в блокноте поваленную березу и старый муравейник, и уже думал, как вернется домой, заварит крепкий чай и поставит сушиться сапоги у печки. Но этот звук разрезал утренний воздух так, что все планы рухнули в одну секунду. Женский голос, сорванный, охрипший, вдруг выстрелил откуда-то слева, из зарослей, где когда-то стояла деревня Гремучий Лог. Там уже много лет было только каменное крошево, кусты малины и старый колодец. Он замер, прислушался, и второй крик прозвучал тише, но отчаяннее, как будто человек уже не верит, что его услышат. Дмитрий бросил рюкзак прямо на тропе и побежал. Каждый шаг отзывался болью в давно разбитом колене, но он понимал, что если будет беречь суставы сейчас, потом не простит себе этого. Ветки били по лицу, хвоя царапала щеки, на сапогах набралось мокрой земли. В голове мелькнуло вос

Петров заглянул в кабину. На пассажирском сиденье еще один человек в белом халате. Моложе, с папкой на коленях. — Документы на перевозку. Молодой протянул папку. Петров листал медленно, очень медленно. — Что-то не так? — водитель начал нервничать. — Печать нечеткая. Подождите, сверю с реестром. — Товарищ сержант, у нас больная в критическом состоянии. Подождите. Петров отошел к будке поста. Водитель выругался сквозь зубы. Серая «Волга» подъехала через три минуты, с противоположной стороны, как будто ехала из Дмитрова в Москву. Остановилась у обочины. Корнеев вышел не торопясь. Удостоверение в руке. — Главная инспекция Минздрава. Кто старший? Водитель побледнел. — Я... То есть доктор Семёнов? — Он кивнул на молодого. Корнеев подошёл к боковой двери РАФа. Открыл. Внутри — носилки. На носилках — Марина Холодова. Бледная, с закрытыми глазами. Капельница на штативе. Рядом медсестра, женщина лет 50, испуганно вскинула голову. — Документы на пациентку. — Все в папке. У доктора Семенова. — Я с

Лосиноостровский лесопарк, 4:47 утра, 12 сентября 1987 года. Водитель молоковоза Фёдор Кузьмич Дятлов увидел её в свете фар и сначала принял за сбитую косулю. Что-то светлое, изломанное, неподвижное лежало поперёк грунтовки, ведущей к совхозу «Красный луч». Он выругался, притормозил. Мотор Зила недовольно заурчал на холостых. Вдруг это «что-то» подняло голову. Фёдор Кузьмич потом рассказывал следователю, что никогда в жизни ни на фронте под Кёнигсбергом, ни в лагере под Воркутой не видел таких глаз. Глаза человека, который уже умер, но тело об этом ещё не знает. Девушка. Молодая совсем. Лет 20, может, меньше, в изодранной юбке, босая. Она ползла. От леса до дороги метров сто пятьдесят через подлесок и канаву. Она ползла, потому что идти не могла. Она цеплялась за корни, за землю, за траву. Тащила себя сантиметр за сантиметром. Фёдор Кузьмич выпрыгнул из кабины. Стянул с себя телогрейку, набросил на неё. — Дочка, Господи, дочка, кто тебя так? Она смотрела сквозь него. Губы шевелились, н