Яна Соколова

Нина Сергеевна услышала это в четверг, в половине третьего, когда шла мимо кабинета 11«Б» за забытым журналом. Дверь была приоткрыта на три сантиметра. Этого хватило. — Данила сказал, что всё чисто. Часы уже прошиты. Во вторник проверяли на пустом бланке, всё идёт. Голос был Кирин. Кира Мальцева, восемнадцать лет, отличница, председатель ученического совета, портрет которой висел на стенде «Наши достижения» рядом с кабинетом директора. Нина Сергеевна прижала журнал к груди и прошла мимо. Не остановилась. Не постучала. Дошла до учительской, села, поставила журнал на стол и семь минут смотрела на стену. Через три дня — ЕГЭ по математике. Она вела этот класс четыре года. Знала всех по именам, по почеркам, по тому, кто как вздыхает перед трудной задачей. Данила Рогов — высокий, с вечно расстёгнутым воротником — сидел у окна. В октябре она ходила к его матери домой, потому что он три недели не сдавал контрольные. Мать открыла дверь с мешками под глазами и спросила: «Он что, опять?» Нина Сер

Алексей Петрович Громов пришёл в отдел в семь двадцать, как всегда, раньше всех. Поставил кофе, достал из ящика стола зелёную папку — ту, которую собирал с апреля, — и положил её прямо посередине стола, чтобы не забыть. Папку он уже клал так три раза. Каждый раз убирал обратно. В папке было сорок семь листов. Акты обследования, фотографии, расчёты остаточного ресурса. Труба под двором детского сада «Солнышко» на улице Строителей, одиннадцать, была уложена в шестьдесят восьмом году. Пятьдесят шесть лет. Расчётный срок службы — сорок. Громов обследовал её в июне и написал в акте то, что видел: коррозия семьдесят процентов, нитевидные свищи, давление держит только за счёт отложений внутри. Отложения — это не прочность. Это временное. В семь пятьдесят пришла Рита — секретарь, двадцать четыре года, всегда с наушниками на шее. Увидела папку, сказала: — Опять ваши трубы, Алексей Петрович? — Опять. — Удачи. Она не смеялась. Просто так говорила. Громов понял это только сейчас. В восемь ровно на

Коля Ершов прыгнул в воду в семь сорок утра, когда бортик ещё был холодный от ночи, и Виктор Андреевич посмотрел на секундомер — и не поверил. Он перемотал назад. Спросил себя: может, кнопка залипла? Может, он нажал раньше? Нет. Пятьдесят метров вольным стилем. Двадцать пять и четыре. Коле двенадцать лет. Виктор Андреевич стоял у бортика с секундомером в опущенной руке и смотрел, как мальчик вылезает из воды — не сразу, не рывком, а спокойно, аккуратно, как будто ничего не произошло. Потряс головой. Запустил пальцы под шапочку почесать затылок. — Сорок восемь, — сказал Виктор Андреевич. — Что? — Коля не расслышал. — Ничего. Отдыхай. Виктор Андреевич записал цифру в журнал и закрыл его. Потом открыл снова и смотрел на неё — двадцать пять четыре — пока снизу не послышался плеск: старшая группа начинала разминку. Виктор Андреевич тренировал в этом бассейне семнадцать лет. До него тут работал Геннадий Петрович, который вырастил двух мастеров спорта и одного кандидата в сборную — тот не про

Валентина Сергеевна взяла рецепт двумя пальцами — как берут что-то, что может испачкать. Бланк был заполнен аккуратно, почерк ровный. Дата стояла правильная: третье ноября. Фамилия врача — Карасёв Д.В. Печать круглая, синяя, чёткая. Всё как надо. Кроме одного: Карасёв уволился семнадцатого октября. Она сама видела объявление на доске у ординаторской. «В связи с переводом в частную клинику». — Подождите минутку, — сказала Валентина Сергеевна и положила рецепт на стойку. Женщина по ту сторону стекла кивнула. Лет пятьдесят пять, пальто с вытертыми локтями, сумка держится за одну пряжку. Пришла за матерью или за собой — не разберёшь. Стояла тихо, не спрашивала. Валентина Сергеевна развернулась к компьютеру. На мониторе висело расписание дежурств — ей оставалось четыре часа. За окном аптечного закутка, прямо через коридор, была регистратура: там Люда разговаривала по телефону, наматывая шнур на палец. Заведующей Риммы Юрьевны не было — уехала на совещание в городской комитет. Был Семён Арка

Галина Сергеевна велела достать альбомы в начале второго урока, после того как закончила объяснять про тёплые и холодные цвета. Тема была простая — «Моя семья». Она давала её каждый год, начиная с сентября, потому что первые работы всегда получались искренними: дети ещё не научились рисовать правильно, они рисовали то, что видели. — Рисуем дом, рисуем тех, кто в нём живёт, — сказала она. — Время — до звонка. Третий «Б» зашелестел альбомами. Кто-то сразу потянулся за жёлтым карандашом, кто-то долго смотрел в потолок. Галина Сергеевна прошлась вдоль рядов, заглядывая через плечи. Мама, папа, кот. Мама, папа, бабушка, кот. Сестра с косичками. Собака размером с папу. Она любила этот урок. Рисунок Серёжи Крылова она заметила случайно — проходила мимо, скользнула взглядом и остановилась. В доме было четыре взрослых фигуры. Без детей. Четыре одинаково большие фигуры с руками по бокам, у каждой — серьёзное лицо, обозначенное двумя точками и чёрточкой. Дом был нарисован аккуратно, с трубой, с з

Почему он поставил подпись и не сказал ничего Фильтр лежал на полке с пятницы. Сергей его видел каждый раз, когда открывал шкаф за ветошью. Видел и в субботу утром, когда принял смену от Колесникова, и в воскресенье, когда заезжала двести третья на плановое. Но фильтра нужного размера не было — был похожий, был под «Газель» старого образца, был вообще непонятно чей. Нужного не было. Заявка ушла ещё в четверг. Начальник хозчасти Рыжиков ответил: «Жди». Сергей Горелов, сорок один год, механик второй категории автопарка станции скорой помощи, ждал. В понедельник утром триста восьмая стояла на смотровой яме. Масло поменял честно — слил старое, залил новое, проверил уровень. Фильтр открутил, посмотрел на него. Фильтр был грязный, но не критичный. Не рваный. Не в стружке. Сергей подержал его в руках, понюхал — солярочный, прогорклый запах старого масла — и накрутил обратно. В журнале написал: «ТО-2, замена масла, замена масляного фильтра. Выполнено». Расписался. Триста восьмая ушла на линию

Светлана Громова пришла на это предприятие с плановой проверкой во вторник, в начале ноября, когда по утрам уже подмерзали лужи и рабочие в цеху дышали паром. Она всё записала. Она всегда всё записывала. Акт лежал у неё на столе в пятницу вечером — двадцать две страницы, подписанные синей ручкой. Нарушения охраны труда на четырёх участках. Один рабочий без каски в зоне прессования. Вентиляция в покрасочном цеху не соответствует нормативу с две тысячи девятнадцатого года. Журнал инструктажа не заполнялся семь месяцев. Светлана знала, что будет дальше: акт — в прокуратуру, предписание — на предприятие, штраф — до двухсот тысяч рублей. Она работала инспектором двенадцать лет и ни разу не держала акт дольше рабочего дня. В пятницу вечером позвонил Андрей. — Слушай, — сказал он голосом человека, который пытается не показать, как ему хорошо. — Тут интересное. Помнишь, я говорил про вакансию технического директора? — На «Балтхиме»? — спросила она. Пауза. Одна секунда. — Да. Светлана посмотрел

Кирилл Андреевич нашёл их в подвале в семь утра — пятеро мужчин спали вповалку на разостланных картонных листах, накрывшись строительными куртками. Он стоял в дверях и смотрел на ботинки, сложенные в ряд у порога. Ровно, аккуратно. Как будто в казарме. — Это кто? — спросил он у Вальки Прошина, прораба субподряда, который уже поднялся и стоял с телефоном, делая вид, что читает что-то важное. — Бригада Ахмеда, — сказал Валька, не поднимая глаз. — Штукатуры. — Документы есть? Валька убрал телефон в карман. — Слушай, Кирюш. У нас двадцать восемь дней. Ты сам считал. Без них — не успеем. Кирилл Андреевич посмотрел на спящих. Один, самый молодой — лет двадцати, не больше — повернулся на звук голосов и снова закрыл глаза. На запястье у него был след от укуса трубы, замотанный синей изолентой. — Документов нет, — сказал Кирилл. Не спросил. Констатировал. — Документов нет, — согласился Валька. Кирилл вышел на улицу, закурил, хотя бросил три года назад. Сигарета была Валькина, мягкая, дешёвая. О

— Галина Сергеевна, вы же понимаете, как это выглядит. Директор говорил ровно, без нажима, как будто объяснял ей расписание уроков. Папка с документами лежала между ними на столе. Протокол тендера, акт сравнения предложений, подписи трёх членов комиссии. Галина ещё вчера отсканировала всё и отправила в районный отдел образования — на всякий случай. — Понимаю, — сказала она. — Тогда давайте договоримся по-хорошему. Договоримся. Это слово она повторяла про себя весь вечер, сидя на кухне над кружкой чая, который давно остыл. Семнадцать лет в этой школе. Четыре директора. Одна она — специалист по закупкам, экономист, человек с тремя дипломами и ни одним нарушением в личном деле. Летом ей исполнится сорок девять. Тендер она объявила в феврале. Учебники для средней школы, девятый и десятый классы, шесть предметов. Требования составляла неделю: перечень книг, сроки поставки, форма документации. На площадке зарегистрировались четыре участника. ИП Мазуренко победил по всем критериям — цена на д

— Следующий ребёнок, — сказала Нелли Аркадьевна и закрыла папку. Ирина Семёновна не двинулась с места. Она сидела за длинным столом напротив пятерых членов комиссии и слышала, как за дверью Катина мама — Вера, сорок один год, бухгалтер, воспитывает сына одна — начинает плакать. Не громко. Прислонилась к стене и плакала без звука, только плечи тряслись. — Ирина Семёновна, — повторила завуч, — мы переходим к следующему. — Я слышу, — сказала Ирина Семёновна и не встала. Кате было девять, когда она пришла в их школу. Задержка психического развития, заключение ПМПК, направление на обучение по адаптированной программе. Ирина Семёновна тогда вела математику у четвёртых классов и третьих, у неё была нагрузка двадцать две ставки и хронический насморк с сентября по апрель. Она не выбирала Катю специально. Просто однажды после уроков задержалась в классе, увидела девочку у доски — та стояла и смотрела на пример, написанный мелом. Семнадцать минус восемь. — Не знаешь? — спросила Ирина Семёновна. —