Истории с кавказа

Глава 21. «Тени прошлого» Прошла неделя после побега Земфиры. Её до сих пор не нашли. Полиция разводила руками: «Скрылась, вероятно, уехала в другой регион, сменила документы». Но Рухшана не верила. Она чувствовала: Земфира где-то рядом. Не как угроза — как тень, как напоминание о том, что прошлое нельзя похоронить за одну ночь. Тамерлан перевёз свои вещи в её комнату — официально, с разрешения коменданта. Тётя Замира, старая вахтёрша с добрым сердцем и железным характером, подписала заявление, что они «близкие родственники». В Осетии это легко устроить, если заплатить небольшой штраф и пообещать не шуметь по ночам. Теперь они спали на одной кровати — просто спали, без близости. Рухшана не была готова. Не после всего, что случилось. Не после Сослана, не после предательства матери, не после ножа в руках лучшей подруги. По ночам она прижималась к его спине и слушала, как он дышит — ровно, глубоко, спокойно. Это успокаивало. Как будто рядом был не просто парень, а что-то большое, надё

Глава 19. «Попытка начать сначала» Поезд из села во Владикавказ шёл три часа. Три часа тряски, полусвета за окном и тяжёлого молчания. Рухшана сидела у окна, смотрела на горы — они медленно проплывали мимо, серые, синие, фиолетовые, в зависимости от того, как падал свет. Горы не менялись. Они были здесь всегда — и когда она была маленькой, и когда уезжала учиться, и когда возвращалась с разбитым сердцем. А она менялась. Каждый раз — другая. Тамерлан сидел рядом, на соседнем сиденье. Он купил ей чай в подстаканнике — горячий, крепкий — и бутерброд с сыром из вокзального ларька. Она не ела. Только сжимала стакан в ладонях и смотрела в окно. — Ты молчишь уже час, — осторожно сказал он, нарушая тишину. — Думаю, — ответила она, не поворачиваясь. — О маме. О том, что теперь делать. О том, как жить дальше, когда всё, во что ты верила, оказалось ложью. — Она поправится. Врачи сказали, сердце крепкое. В молодости она работала в поле, закалка осталась. — Дело не в сердце, Тамерлан. Дело

Глава 17. «Чай с чабрецом и тишина» Они сидели на кухне общежития. За окном уже светало — тот особенный рассвет, когда чёрное небо постепенно выцветает до серого, а потом вдруг вспыхивает розовым и золотым. Кто-то из соседок вставал рано, и в коридоре уже слышались шаги, но здесь, на кухне, было тихо. Только чайник тихонько пофыркивал да ложки изредка звякали о кружки. Рухшана держала кружку с чабрецом обеими руками, грея ладони о горячий фарфор. Чай давно остыл, но она не замечала. Тамерлан сидел напротив, подперев голову кулаком, и слушал. Не перебивал, не задавал вопросов. Просто слушал — так, как умеют слушать только те, кто готов принять любую правду. — Моя мать никогда не хотела, чтобы я училась, — сказала Рухшана впервые вслух то, что носила в себе годами. Голос был тихим, без надрыва, будто она читала чужую историю. — Она говорила: «Зачем тебе эта грамота? Хорошая осетинка должна выйти замуж, родить детей, уважать свекровь. Институт — это не для наших женщин». А я хотела ч

Глава 15. «Тот, кто горит» Машина Сослана мягко покачивалась на неровностях старой дороги, ведущей к мосту. В салоне пахло ментолом, дешёвым освежителем «сосна» и табаком — тем самым запахом, который Рухшана ненавидела и одновременно узнавала из тысячи других. Сиденье было нагрето, и она сидела, прижавшись спиной к обивке, и смотрела в боковое стекло. За окном проплывали фонари, редкие прохожие, витрины закрытых магазинов. Город медленно засыпал, а она ехала навстречу тому, от чего клялась держаться подальше. И от кого. Сослан молчал. Он вёл машину одной рукой, второй держался за рычаг переключения передач — жест старый, знакомый до боли. Его профиль в свете приборов казался вырезанным из тёмного дерева: острые скулы, впалые щёки, длинные ресницы, которые она когда-то считала самыми красивыми на свете. Он похудел ещё больше, чем в их последнюю встречу. Под глазами залегли синие тени, будто он не спал много ночей подряд. Он не смотрел на неё. Смотрел на дорогу. — Не боишься? — спрос

Глава 13. «Нож и тишина» Нож в руке Земфиры тускло блеснул в свете настольной лампы. Рухшана смотрела на лезвие — обычное кухонное, из тех, которыми режут хлеб или помидоры. Но сейчас оно казалось ей смертельным оружием. Тамерлан стоял между ними, выставив руки вперёд, закрывая Рухшану собой. — Земфира, опусти нож, — сказал он спокойно, хотя голос чуть дрожал. — Ты не хочешь этого делать. — Не хочешь? — усмехнулась Земфира, и в этой усмешке была такая горечь, что Рухшана вздрогнула. — Ты не знаешь, чего я хочу. Четыре года я смотрела, как она получает всё. Внимание, любовь, успех. А я? Я была её тенью. Её жилеткой для слёз. Её подругой, которая всегда слушает, но никогда не говорит о себе. — Ты никогда не говорила, что тебе плохо, — тихо сказала Рухшана, чувствуя, как внутри поднимается волна боли. — Я бы помогла. Я бы… — Помогла? — Земфира перебила, и голос её сорвался на крик. — Ты бы пожалела меня. Как жалеют бездомного котёнка. А я не хотела жалости. Я хотела быть на твоём мес

Глава 9. «Тот, кто не отпускает» Машина Тамерлана медленно, словно боясь каждого поворота, ползла по ночной дороге обратно в город. Фары выхватывали из темноты столбы пыли, камни и редкие кусты придорожной травы, а за окном, казалось, сама чернота давила на стёкла. Рухшана сидела, прижавшись к пассажирскому сиденью, и никак не могла остановить дрожь. Она сжимала пальцы в кулаки, разжимала — и снова сжимала, будто пыталась ухватиться за что-то реальное, чтобы не провалиться в панику. Тамерлан держал руль одной рукой, второй осторожно накрыл её ладонь — тёплую, чуть влажную. И не убирал. — Ты в порядке? — спросил он тихо, почти шёпотом, словно боялся, что громкий звук может её разрушить. — Нет, — ответила Рухшана честно. Голос прозвучал глухо, чужеродно. — Я только что поняла, что человек, которого я любила два года, готов был меня… я даже не знаю. Увезти в никуда. Зачем? Что он хотел со мной сделать? Что было бы, если бы ты не приехал? — Не думай об этом сейчас, — мягко сказал Тамер

Глава 7. «Тот, кто боялся дышать» Ночь после странного сообщения тянулась бесконечно. Рухшана лежала на кровати с открытыми глазами, и каждый шорох в коридоре общежития казался ей шагами судьбы. Телефон лежал на тумбочке экраном вниз — она боялась на него смотреть, но ещё больше боялась пропустить что-то важное. Три сообщения застыли в памяти, как три удара колокола: от Сослана («ты теряешь шанс»), от Тамерлана («я буду рядом всегда») и то, третье, с неизвестного номера: «Ты думаешь, что знаешь Сослана? Узнай, почему он на самом деле вернулся. Позвони мне завтра в полдень. Это важно для твоей безопасности». «Безопасность? — думала Рухшана, в сотый раз прокручивая в голове это слово. — Какая безопасность? Это же не криминальный сериал. Или… Что он мог натворить? Сослан — из хорошей семьи, учится, не пьёт, не дерётся. Но этот тон… «для твоей безопасности» — звучит как предупреждение. Может, это Мадина? Ревнует и хочет очернить его? Или кто-то из его друзей? Зачем кому-то вмешиваться

Глава 5. «Лето, которое ничего не решило» Конец мая в общежитии — время, когда даже стены начинают потеть. Окна настежь, сквозняки гуляют по коридорам, но спасаются от духоты только те, у кого есть маленький вентилятор. У Рухшаны вентилятора не было, поэтому она сидела на подоконнике в одной майке, болтая ногами, и смотрела во двор, где первокурсники играли в карты на расстеленном покрывале. Последний экзамен по возрастной психологии она сдала на «отлично» — профессор даже руку пожал и сказал: «Из вас выйдет толк». Но радости не было. Вообще никакой. Два месяца прошло после той поездки к мосту. Два месяца, за которые Рухшана перезагружала телефон сто раз, проверяла каждый вечер — вдруг таинственное сообщение вернётся. Оно не возвращалось. Чат с неизвестным номером был пуст, словно ничего и не происходило. Земфира, когда Рухшана наконец призналась ей про исчезнувшее послание, только плечами пожала: — Может, это был глюк? Или спам? У меня тоже иногда приходит реклама, а потом удаляет

Глава 3. «Незримая связь» Утро после той унизительной встречи на скамейке выдалось серым и тягучим, как кисель в студенческой столовой. Рухшана лежала лицом в подушку, и даже свет, пробивавшийся сквозь дешёвые занавески, казался ей насмешкой. Будильник на телефоне прозвенел трижды — в семь, в семь десять и в семь двадцать. Каждый раз она тыкала пальцем в «отложить» и снова зарывалась лицом в наволочку, пахнувшую порошком «Лотос» и почему-то корицей. В голове крутилась одна и та же мысль, как заезженная пластинка: «Ну и дура же я. Влюбиться в человека по фотографии — это уровень «школьница-семиклассница», которая вешает плакат с Киркоровым над кроватью. А я — горянка, первый курс, лучшая на потоке. Меня профессор по педагогике хвалил, сказал, что у меня «аналитический склад ума». Аналитический! А этот… даже имени не запомнил. «Смешная девушка с ирокезом». Ирокез! Это был просто высокий хвост, который я сделала, потому что не успела помыть голову. Ирокез бывает зелёным и торчит в разн