Вадим Исмагилов | Авторские рассказы.

Если ночь к тебе прижалась И не хочет уходить, Если всё, за что держался, Начинает вдруг скользить, Не спеши давать названье Этой трещине в груди Даже самая глухая Боль останется позади. Если день опять тревожный, Словно воздух перед грозой, Если выбор невозможный Между светом и глухою тьмой Помни: мир не только холод, Не одни дожди в окне. Свет ещё вернётся в город, И весна придёт к тебе. Пусть вчера сожгли мосты, Пусть вчера сломали крылья Не пугайся пустоты, Тьма отступит от бессилья. Всё, что душит — отпусти. Всё, что давит — станет пылью. Всех кто ранил ты прости Боль уйдёт и станет былью. Потерпи ещё немного, И придёт твоя весна. Не всегда твоя дорога Будет сумраком полна. Я не знаю, сколько ждать, Не скажу, что будет просто. Но ты научишься летать Не по осколкам, а по звёздам. © Исмагилов В.В. #стихи #поэзия #надежда #мотивация #жизнь #отчаяние #свет #душа #стихипросебя #стихиоглавном #стихидлядуши #русскаяпоэзия #мысливслух #поддержка

Первый взгляд, случайная встреча Твоя улыбка в этот зимний вечер Я понял сразу - ты та, кого искал Тебя в своих мечтах всегда я рисовал Теперь мы вместе, и это не случайно В каждом дне с тобой открываю тайны Ты мой компас, ведёшь меня вперёд И сердце для тебя одной поёт Не верил в судьбу, но ты всё изменила Моё холодное сердце — покорила Теперь я знаю, что значит любить И каждым днём с тобою дорожить Ты мой воздух, ты моё дыхание Каждая минута как признание В этом мире, полном суеты Для меня есть только ты Детка, я не могу без тебя дышать Детка, я не хочу тебя отпускать Ты знаешь, что я твой, я знаю, что ты моя Это больше, чем любовь - это ты и я И пусть весь мир подождёт Пока наша любовь живёт В твоих глазах я вижу рай Детка, никогда не улетай Ты — моей жизни главный смысл, С тобой душа стремится ввысь Благодарю судьбу за то, что ты есть Моя любовь к тебе - как самая красивая песнь. Я снова таю от твоих прикосновений Сердце бьётся в такт любви без сожалений В твоих объятьях я теряю вс

В темноте ночных огней Ты сияешь ярче дней Каждый взгляд твой — выстрел в цель Ты — мой вечный рай, поверь Мы на краю, готовы прыгнуть В пропасть чувств, забыв про страх Пульс стучит, нам не остыть Пора себя огню отдать Мы в эпицентре чувств — держись! Любовь на грани — это жизнь! Огонь в груди, в глазах гроза В сердцах пожар, в душе весна Город спит, а мы летим Ночь пылает — мы горим Каждый миг с тобой как вечность В венах кровь кипит беспечно Нам не нужен целый мир Ты — мой кислород и эфир Пусть весь мир сойдёт с ума Наша страсть сильней огня Мы в эпицентре чувств — держись! Любовь на грани — это жизнь! Огонь в груди, в глазах гроза В сердцах пожар, в душе весна. © Исмагилов В.В.

Часть первая. Коробка на чердаке В тёмной картонной коробке на чердаке старого дома жил стеклянный шарик по имени Тимоша. Было время — Тимоша сверкал ярко-красным. Прямо как вишня в разгар лета. По бокам у него красовались золотые звёздочки, а если посмотреть внутрь — там мерцало что-то удивительное. Словно кто-то запер в стекло крошечный салют. Но это было давно. Лет двадцать назад. Теперь краска облупилась. Золотые звёздочки стёрлись почти полностью. Стекло потускнело и покрылось царапинами. А то волшебное, что переливалось внутри, куда-то исчезло. Тимоша лежал в углу коробки, под старыми гирляндами, и слушал. Слушал, как в соседней коробке шуршат и перешёптываются новые игрушки. Их купили в этом году. Они были блестящие, яркие, с LED-подсветкой внутри. — Вы видели ту старую рухлядь в углу? — хихикала Сосулька, длинная серебристая игрушка с острым носиком. — Это же позор! Как такое вообще можно на ёлку вешать? — Наверное, его забыли выбросить, — поддержал её Колокольчик, золотой и зв

Часть первая. Где живут снежинки Далеко над землёй, там, где небо становится таким синим, что почти фиолетовое, жила маленькая снежинка. Звали её Искорка, и была она совсем не похожа на других снежинок. Понимаете, все снежинки в облаке мечтали упасть на землю. Они каждый день толпились у края тучи, выглядывали вниз и шептались: — Смотрите, смотрите! Там внизу детишки лепят снеговика! — А я хочу украсить чью-нибудь варежку! — А я стать частью большого сугроба у дома! Искорка тоже подходила к краю. Смотрела вниз. Видела огоньки в окнах, слышала детский смех, чувствовала запах ёлки и мандаринов, который поднимался высоко в небо. Снежинки умеют слышать и чувствовать запахи, просто об этом мало кто знает. Но каждый раз, когда ветер звал её: «Прыгай, Искорка! Полетели вниз!» она отступала назад и шептала: — Не могу. Боюсь. — Чего ты боишься? — спрашивали другие снежинки. — Там внизу тепло, — тихо отвечала Искорка. — Свет в окнах, печки, батареи, дыхание людей... Я же растаю. Исчезну. Меня

20 октября, 00:03, Территория санатория Олег бежал, хромая на подвернутую лодыжку. Каждый шаг отдавался болью, но останавливаться означало смерть. Позади грохотали шаги Кара-Неме — неравномерные, будто существо еще училось ходить в своей новой форме. “ЗАЧЕМ БЕЖИШЬ? ТЫ ЖЕ ЗНАЕШЬ — ЭТО БЕССМЫСЛЕННО.” Голос звучал отовсюду — из земли, из воздуха, из собственной головы Олега. Главный корпус остался позади. Впереди маячила котельная. Олег нырнул за угол здания, прижался к стене. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выскочит. Грохот приближался. Но потом… остановился. Олег осторожно выглянул. Кара-Неме стоял посреди двора, его пятиметровая фигура покачивалась, как пламя свечи. Сотни глаз в провале-лице смотрели во все стороны одновременно. Искал. “Я ЧУВСТВУЮ ТВОЙ СТРАХ, МАЛЬЧИК. ОН ПАХНЕТ… ВКУСНО.” Шаман поднял руку-щупальце, принюхался. Потом резко повернулся — прямо в сторону Олега. “ВОТ ТЫ ГДЕ.” Олег сорвался с места. Позади стена взорвалась — Кара-Неме прошел сквозь нее, как нож

19 октября, 23:54, Кабинет 318, третий этаж Старая операционная встретила их запахом формалина и ржавчины. Хирургический стол в центре покрыт бурыми пятнами — засохшая кровь тридцатилетней давности. На полу хрустят осколки медицинских банок. — Быстрее! — Кузя метнулся к дальней стене. — Шкафы с инструментами! Стеклянные витрины вдоль стен. Большинство разбиты, но в углу — нетронутая. За стеклом, на бархатной подложке — коробка с инструментами. — Вот! — Марина разбила стекло рукояткой фонаря. Пять скальпелей в идеальном состоянии. На лезвиях гравировка: “Ленинградский монетный двор, 1952”. Рядом — набор хирургических зажимов, игл, щипцов. Все из серебра. — Серебро! — воскликнула Марина, аккуратно доставая инструменты. — Настоящее серебро! Чувствуете вибрацию? Оно все еще хранит защитную силу. — Зачем хирургам серебряные скальпели? — спросил Андрей. — Для особых операций, — ответил Влад, снимая на запасную камеру. — Серебро имеет антисептические свойства. Плюс некоторые пациенты имели ал

19 октября, 23:28, Вентиляционная труба Вентиляционная труба сжимала их со всех сторон. Металл был не просто холодным — он высасывал тепло через одежду, кожу, добираясь до костей. Стенки покрывала субстанция, которую Олег старался не идентифицировать — черная, липкая, с запахом тухлого мяса и ржавчины. При каждом движении она чавкала, тянулась нитями за ладонями. — Сколько еще? — голос Марины дрожал. В узком пространстве он множился, превращаясь в панический хор. — Метров двадцать, — Кузя парил над ними, его призрачное свечение было единственным источником света. — Выход у северной стены. И… не останавливайтесь. Что бы ни случилось. — Почему? — Андрей с трудом протискивался вперед. Труба сужалась, заставляя почти распластаться по дну. Кузя помолчал. Потом сказал тихо: — Слушайте. Сначала — ничего. Потом Олег услышал. Дыхание. Сотни маленьких существ дышали в унисон, создавая ритмичный шорох. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Будто сама труба была живым организмом. — Крысы, — прошептал Кузя. — Но

19 октября, 23:00, Часовня в подвале Тишина. Первая настоящая тишина за последние два часа. Только тяжелое дыхание четверых живых и тихий скрежет снаружи — духи царапали дверь, но не могли войти. Олег сполз по стене на холодный каменный пол. Руки тряслись так сильно, что камера выскользнула из пальцев. Адреналин отступал, оставляя после себя свинцовую усталость и осознание: они чудом живы. Марина сидела, обхватив колени, уставившись в одну точку. Влад проверял оборудование механическими движениями — профессиональная привычка сильнее страха. Андрей прислонился лбом к иконе Николая Чудотворца, губы беззвучно шевелились — молился, хотя никогда не считал себя верующим. Кузя материализовался полностью, сел на старый колокол в углу. Его полупрозрачное тело едва светилось в темноте часовни. — Ну что, — хрипло произнес Андрей, отрываясь от иконы, — живы… Пока. В маленьком окошке часовни мелькали лица. Десятки, сотни мертвых лиц, наслаивающихся друг на друга. Дети с черными глазницами, старики