Tetok.net

Нина поднялась на четвёртый этаж, в руке ещё тёплый конверт с распечатанными билетами, и у двери — две знакомые клетчатые сумки, пакет с маминой зелёной коробкой от таблеток и сверху пластиковый контейнер с тапочками, в которых мать шаркала по больничному коридору. Сумки стояли так, будто уже прописались. В подъезде пахло побелкой и чьей-то жареной картошкой. Дверь была прикрыта не до щелчка, и оттуда, из прихожей, доносился голос брата — Виктор говорил громко, по-хозяйски, так говорят, когда уже всё за всех решили и теперь просто сообщают. — Да что ты, Серёж, ну какая разница, — долетело с кухни. — Нина всё равно в отпуске. Двенадцать дней дома. Значит, мать пока у вас поживёт. Нина постояла с билетами. Глянула на сумки — на одной молния рваная, на другой верёвочка вместо ручки, — на тапочки, на коробку с лекарствами. «Конкор», «Лориста», жёлтая пачка с чем-то от желудка. И вдруг сообразила, что отпуск у неё, выходит, уже начался. Только не завтра и не у озера. Она вставила ключ, толк

Подпись свекрови — мелкая, аккуратная — совсем не походила на тот дрожащий почерк последних месяцев. Галина смотрела на дату: март две тысячи девятнадцатого. Пять лет назад она возила Нину Павловну на МРТ позвоночника, записывала к неврологу через Госуслуги. А свекровь в это время подписывала дарственную. — Договор дарения, — повторила нотариус. — Нина Павловна Сотникова передала квартиру дочери, Ларисе Владимировне Сотниковой. Право собственности зарегистрировано, всё законно. В марте девятнадцатого Нина Павловна ещё сама ходила в магазин. Ещё жаловалась, что Галина слишком часто приезжает. — Но она говорила… — Галина осеклась. Нотариус подняла глаза. Молодая, лет тридцати, с гладкой причёской. — К сожалению, устные обещания юридической силы не имеют. Если считаете, что договор подписан под давлением — можете обратиться в суд. Но предупреждаю: доказать это крайне сложно. На улице пахло мокрым асфальтом и тополиными почками. Галина села на лавочку у подъезда и достала телефон. В контак

Звонок в дверь — без пятнадцати семь утра. Марина открыла в халате, с мокрой головой. — Вы Марина Сергеевна? Я Светлана. Бывшая жена Андрея. Можно войти? Женщина лет пятидесяти, ухоженная, в светлом плаще. Сумка — как половина Марининой зарплаты. Лицо усталое, но без злости. Марина отступила в сторону. Андрей ушёл на работу час назад, чмокнул в щёку, сказал «до вечера». Про бывшую жену говорил: «Расстались по-человечески, без скандалов». Светлана прошла в коридор, взгляд скользнул по мужским ботинкам на полке. — Значит, уже переехал. Сколько вы вместе? Месяцев пять? — Четыре. Что случилось? Что-то с детьми? — Детей у нас не было. Слава богу, наверное. Светлана повернулась, и Марина увидела в её глазах что-то похожее на сочувствие. От этого стало страшно. На кухне Марина машинально включила чайник. Руки нужно было занять. — Я не скандалить пришла, — Светлана положила сумку на колени. — И не возвращать его. Просто подумала — надо предупредить. Мне в своё время никто не сказал. — Предупр

Они ввалились в прихожую шумной толпой. Пятилетняя Ксюшка влетела первой, светлые кудряшки торчат из-под шапки: — Баба Галя! А я тебе котика нарисовала! Галина подхватила внучку, уткнулась носом в макушку. Пахло детским шампунем. Ксюшка была единственной её отдушиной после смерти мужа. Невестка Оля топталась в коридоре. Куртку снимать не стала, только сапоги скинула, наступив на задник. Сын Денис прятал глаза. — Пойдём на кухню, мам, — глухо сказал он. — Разговор есть. Внутри у Галины всё оборвалось. «Разговор есть» у них всегда означало проблему. Ксюше сунули телефон с мультиками и отправили в комнату. Втроём сели за стол. Денис нервно крутил солонку, а Оля сверлила взглядом старый, протёртый линолеум. — Мам, мы тут решили… Ипотеку брать. Съёмная задолбала. Своего угла так и нет, — начал сын. — Дело хорошее, — осторожно сказала Галина. — Только на первый взнос надо миллиона три минимум. И мы подумали… Ну зачем тебе две комнаты? Ты же одна. Сорок семь метров на одного. Если эту дву

Вера стояла у облупленной подъездной двери и никак не могла заставить себя приложить магнитный ключ к домофону. Четыре месяца назад она выходила отсюда с двумя пакетами маминых вещей — халат, стоптанные тапочки, тонометр, книжка с загнутым уголком. Думала, всё. Отпустило. Отстрелялась. А вчера вечером позвонил Игорь. Голос бархатный, заботливый, как всегда. — Верунь, надо встретиться. По квартире. Завтра к двум сможешь подъехать? Я там буду. За тридцать с лишним лет Вера научилась считывать эти его интонации. Под ложечкой сразу засосало. *** Игорь открыл сразу. Обнял крепко, по-братски, обдав запахом хорошего парфюма. — Проходи. Я там чайник поставил. В квартире пахло нежилым. Спёртым воздухом, пылью и ещё чем-то чужим. Четыре месяца постояла пустая — и всё, кончился дом, осталось «помещение». Вера прошла на кухню, машинально села на мамин табурет с продавленной мягкой сидушкой. — Выглядишь уставшей, — Игорь налил кипяток в чашки. — Отдыхала вообще после всего этого? — Да когда отдыхат

Наталья стояла посреди кухни и смотрела на торт. Двадцать восьмое февраля, половина восьмого вечера, «Птичье молоко» за восемьсот рублей — и пустой стул напротив. Игорь написал в шесть: «Задержусь, Кирюха температурит, Лена одна не справляется». Кирюха — это младший, семь лет. Лена — бывшая жена. Уже три года как бывшая. Наталья убрала торт в холодильник. Потом достала. Отрезала кусок, съела стоя, над раковиной. Крем был приторный, и вообще зря она его купила. С Игорем познакомились в сентябре, на дне рождения общей знакомой. Ему сорок девять, инженер на заводе, разведён. Двое детей — Кирилл и Даша, четырнадцать лет. Живут с матерью в Чертаново, он снимает однушку в Бирюлёво. Всё честно, всё прозрачно — так ей тогда казалось. На третьем свидании Игорь сказал: — Я сразу предупреждаю. Дети для меня — святое. Каждое воскресенье я у них. Это не обсуждается. Наталья кивнула. Ей сорок шесть, за плечами один брак, дочь двадцати двух лет, которая живёт отдельно и звонит раз в неделю. Она поним

Квитанция из ювелирного выпала из кармана его куртки прямо на пол в прихожей — Марина хотела закинуть вещи в стирку и уже держала в руках корзину. Восемьдесят девять тысяч рублей. Кольцо с топазом, размер шестнадцать с половиной. У Марины был восемнадцатый. Она стояла с этой бумажкой в руке, а в голове почему-то крутилось дурацкое: месяц назад была годовщина, двадцать три года, и Игорь подарил ей набор кастрюль. Хороший, кстати, с толстым дном, немецкий. Она ещё радовалась, дура. Игорь вернулся в восьмом часу вечера, как обычно. Марина сидела на кухне, квитанция лежала перед ней на столе. Он увидел — и даже не дёрнулся. Снял ботинки, повесил куртку. — Ну вот и поговорим, — сказал он, проходя мимо неё к холодильнику. — Кто она? — Катя. Из отдела логистики. Марина помнила корпоратив в декабре. Игорь тогда много танцевал, а она сидела за столом и болтала с женой главбуха. Значит, уже тогда. — Давно? — С января. — Он достал кефир, налил в стакан. — Марин, я не хотел так. Но ты же сама види

Четыре тысячи. Марина пересчитала — две по тысяче и четыре по пятьсот. В конверте, который она девять месяцев заклеивала каждый четверг после зарплаты, должно было лежать восемьдесят семь тысяч. «Атлас автодорог России» стоял на полке ровно так, как она оставляла — корешком к стене, чуть наискосок. Конверт вскрыт, а внутри, кроме четырёх тысяч, — записка. Почерк Олега, крупный, с нажимом: «Верну через неделю, не психуй». Не психуй. Он написал «не психуй» — человек, который взял восемьдесят три тысячи из конверта с Лёшкиным отпуском. Она копила с июля. Тридцать восемь тысяч зарплата администратора в частной стоматологии — не разгуляешься. Но Марина умела считать. Завтраки на работу — контейнер из дома. Стрижка — не салон, а Света с третьего этажа, бывший парикмахер, берёт четыреста рублей. Колготки — не по одной паре, а три за раз, на Вайлдберриз, по акции. Выходило шесть-двенадцать тысяч в месяц, и они ложились в конверт. Она пересчитывала по четвергам, после зарплаты. Лёшка спит, Олег

Наташа услышала своё имя ещё на лестничной площадке — сквозь мамину дверь, обитую дерматином при отце. Голос Ирины, старшей сестры, бил через обивку, как через картон. «...и этот её Дима, мам — кто он вообще? Логист, на однушке. Наташка в сорок три года разменяла трёшку на Сиреневом на однушку с чужим мужиком. Ты ей скажешь или нет?» Наташа стояла с пакетом, в котором лежала «Прага» из кулинарии на Мичурина — мама любила именно эту, с толстым слоем глазури. Сегодня маме шестьдесят семь. Можно было развернуться. Спуститься по лестнице, сесть в машину, уехать. Но торт уже нагрелся в руках, и Наташа нажала звонок. Открыла Катя — Иринина дочь, восемнадцать лет, в мамином фартуке. Улыбнулась виновато, как будто знала, что Наташа слышала. — Тёть Наташ, привет. Проходи, мы стол накрываем. В коридоре пахло жареной курицей и маминым кремом для рук — ланолиновым, из аптеки. Этот запах въелся в стены лет тридцать назад и стал частью квартиры, как паркет и жёлтые обои в прихожей. На кухне мама рез