StuffyUncle

Мои бабушка с дедушкой были из тех пар, на которые засматриваются на улице. Они познакомились сразу после войны и пронесли свою любовь через десятилетия, обосновавшись в родном дедушкином «местечке» в Белоруссии. Это было уютное поселение на тысячу душ, где все знали друг друга по имени-отчеству, а радости и беды делили за одним общим столом. Там я проводила каждое лето. Но даже в самые солнечные дни меня, ребенка, не покидало странное чувство. В этом местечке смерть гуляла слишком часто и всегда выбирала один и тот же сценарий. Почти каждая вторая смерть в деревне была самоубийством. Повзрослев, я осознала пугающую закономерность: все они уходили через петлю. Местные обсуждали это буднично: «Вася запил», «Маше муж изменил», «у Лены корова пала». Никого, кроме меня, не ужасала эта однообразная статистика, словно в воздухе самой деревни висел невидимый серый жгут. Дедушка ушел рано, в пятьдесят пять. Фронтовая рана — ампутированная нога — в итоге отозвалась раком кости. Бабушка после по

В моей жизни хватало странностей. Были случаи, которые со временем тускнели, обрастая рациональными объяснениями: «сквозняк», «показалось», «соседи шумят». Но в этом хаосе воспоминаний есть крошечный процент событий, которые не поддаются логике, сколько их ни препарируй. Одно из них произошло в 2006 году, когда из жизни ушел мой дядя. Дядя был человеком сложным. Тяжелая болезнь съела его быстро, но даже на пороге смерти в его взгляде оставалось нечто пугающее. В семье шепотом поговаривали о его «увлечениях». Он не просто читал оккультные книги — он заглядывал за ту черту, к которой здравый человек и приближаться не станет. В его кабинете пахло старой бумагой и чем-то приторно-металлическим, а на полках пылились вещи, назначение которых нам, детям, объяснять отказывались. Когда его не стало, в доме воцарилась тяжелая, почти осязаемая тишина. На кладбище поехали все взрослые, включая его сына и двух неродных дочерей-близняшек. Нас же, четверых детей в возрасте от 6 до 12 лет, оставили до

Мой отец отдал буровым тридцать лет. Его руки, изрезанные шрамами и въевшейся мазутой, были лучше любых учебников истории. Он всегда твердил мне: «Учись, сын, чтобы белый воротничок не пачкать. Север — он не для жизни, он для испытания. Там земля человека не любит». Эту историю он рассказал мне лишь недавно, когда мы сидели на веранде, и сумерки начали сгущаться, напоминая ему те бесконечные полярные ночи. — У Мишки, нашего водителя, дочке пять лет исполнялось, — начал отец, раскуривая старую трубку. — Вахта у него закрывалась день в день. Ты бы видел его тогда... Парень молодой, вторая зима всего в Заполярье. Все нет-нет да «согревались» спиртом в балках после смены, а он — ни в какую. Как закодированный. Дома жена-красавица и девчушка маленькая. Он всё тыкал нам в лицо засаленной фотографией: маленькая кнопка с бантиками. Мишка светился весь. Говорил, что в городе уже присмотрел медведя плюшевого — огромного, белого, чуть ли не в рост человека. Мечта у неё такая была. «Никаких денег

Под Самарой раскинулся второй город — холодный, бетонный, не знающий солнечного света. О «Бункере штаба армии» (он же объект №2, или бункер Калинина) в сети написаны сотни страниц. Фотоотчеты диггеров пестрят кадрами ржавых гермодверей и затопленных шахт. Популярность этого места объяснялась просто: долгие годы «двойка» стояла заброшенной. С Волги, в районе Струковского сада, зияли неохраняемые лазы, манящие любителей острых ощущений. Но за доступностью скрывались легенды, от которых веяло могильным холодом. Шептались о том, что объект уходит вниз на десятки уровней, соединяясь секретными ветками с бункером Сталина и даже аэропортом Курумоч за десятки километров отсюда. Говорили о людях, вошедших в бетонные пазухи и ставших частью самой тьмы. Пришло время рассказать, что довелось пережить там мне. Мое первое знакомство с объектом состоялось в середине девяностых. Тогда Самара была городом контрастов, и военные еще пытались делать вид, что охраняют затопленный штаб. Мы, дворовые пацаны

На моей старой работе, в те редкие часы, когда отчеты были сданы, а новые задачи еще не прилетели, в кабинете воцарялась особая атмосфера. Мы пили крепкий чай и делились историями, от которых по коже бежали мурашки. Одной такой историей поделилась Елена, наш старший бухгалтер — женщина серьезная, сухая и совершенно не склонная к фантазиям. Но, рассказывая о своей юности, она заметно бледнела и постоянно поправляла воротник блузки. Дело было в конце восьмидесятых под Псковом. Лена тогда была семнадцатилетней девчонкой и жила с родителями в огромном, потемневшем от времени бревенчатом доме. У дома был свой характер: крутая лестница на второй этаж, приземистая пристройка и вечный запах старого дерева и сушеных трав. Каждую весну родители уезжали на пару недель к бабушке в соседний район. Обычно Лену тащили с собой, но в тот год она заупрямилась. Сказалась простуженной, хотя, как она сама признавалась с усмешкой, это было типичное «воспаление хитрости». Уж очень ей хотелось остаться хозяйк

Поездка в Москву для меня всегда была сродни выходу в открытый космос. Сама я водить панически боюсь: поток машин кажется мне стадом разъяренных бизонов, а дорожные знаки — зашифрованными проклятиями. Как назло, в тот день все «автомобилизированные» друзья были заняты, а электрички словно сговорились, выставив в расписании огромные окна. Дела не ждали, и пришлось звонить частнику по рекомендации. Андрей Федорович оказался мужчиной старой закалки. Крепкие руки на руле старенькой, но вылизанной до блеска «Шкоды», запах мятных леденцов в салоне и удивительное спокойствие. Когда мы наглухо встали в пробке на выезде, он даже бровью не повел. — Не переживайте, милая, — усмехнулся он, заметив, как я нервно поглядываю на часы. — Москва не убежит, а суета на дороге — первый шаг в кювет. Слово за слово, мы разговорились. Андрей Федорович оказался прекрасным рассказчиком. Узнав, что я увлекаюсь всякой чертовщиной, он хитро прищурился в зеркало заднего вида. — Про «черных автостопщиков» и призрачн

У всех же такое бывало? Засидишься за компьютером, уткнувшись в монитор, и реальный мир просто перестает существовать. Время схлопывается в одну точку. Снаружи может идти дождь, сменяться день ночью, а ты видишь только курсор и бесконечные строки текста. У меня такое случается постоянно. Но один раз это погружение едва не стоило мне рассудка. До сих пор, когда вспоминаю ту пятницу, по спине пробегает холодок. Это была обычная учебная неделя. За окном царили ранние сумерки, типичные для конца осени. Небо затянуло свинцовыми тучами, и в комнате с каждым часом становилось всё темнее. Я сидела в зале, вцепившись в клавиатуру — писала огромный реферат по истории. Никакого хоррора, никаких мистических форумов, даже музыки в наушниках не было. Полная тишина, нарушаемая только моим неровным дыханием и клацаньем клавиш. Я была настолько сосредоточена, что если бы меня спросили, какое сегодня число или месяц, я бы, наверное, зависла на минуту. Всё вокруг воспринималось как фоновый шум, не заслуж

До моего восемнадцатилетия оставалось чуть больше недели. В воздухе уже пахло весной и предвкушением праздника, когда тишину обычного вечера разрезал телефонный звонок. Дедушка. Вернее, известие о нем. Он ушел на 89-м году жизни, мгновенно, от обширного инфаркта. Сердце старого геолога, привыкшее к суровым маршрутам и тяжелым рюкзакам, просто остановилось в пустой квартире. Бабушки не стало два года назад, и дед держался особняком. Он с достоинством нес свое одиночество, сам ходил за продуктами, варил крепкий чай в заварочном чайнике с отбитым носиком и никогда не жаловался на суставы. Праздник, конечно, отменили. Вместо выбора платья я выбирала венки, а вместо веселых поздравлений слушала сухие, надтреснутые соболезнования родственников. В те дни меня душила вина. В детстве дедушка был моей личной вселенной. На даче он строил мне замки из сосновой коры, учил отличать кварц от полевого шпата и читал вслух старые атласы, пахнущие костром и приключениями. Но я выросла. Городская суета,

Эта история — не плод воображения, а эхо из пожелтевших страниц старой провинциальной газеты. Письмо в редакцию написала женщина, чей возраст уже приблизился к той мудрой поре, которую называют закатом, но сердце её до сих пор хранит трепет тех событий. Все случилось несколько десятилетий назад, когда мир для неё был еще совсем юным, а вера — лишь смутным предчувствием чего-то великого. В ту осень болезнь пришла в её дом незваной гостьей. То, что началось как обычная простуда, быстро превратилось в изнурительный, необъяснимый недуг. Девочка-подросток, еще вчера бегавшая по лужам, теперь таяла на глазах. Родители в отчаянии звали врачей, ставили банки, поили отварами трав, но жизнь уходила из неё каплей за каплей. Наступил день, когда она уже не могла поднять головы от подушки, а каждый вдох давался с таким трудом, будто на грудь положили тяжелый камень. Еда казалась горькой золой, а свет из окна — слишком режущим. В один из самых тяжелых вечеров, когда сумерки начали сгущаться в углах

Эта история — мрачное напоминание о том, что за помощь или любопытство в мире теней всегда выставляется счет, который невозможно оплатить деньгами. Семья Вороновых когда-то считалась образцовой. Отец, Андрей, души не чаял в жене Елене, а их уютная квартира была наполнена смехом четырнадцатилетней Ани. Но была одна беда — Аня таяла на глазах. Постоянные простуды, бледность и странная слабость изводили девочку, а врачи лишь разводили руками, списывая всё на «трудный возраст». Отчаяние — лучший проводник для зла. Именно оно привело Елену к дверям обшарпанного дома на окраине города, где принимал некий знахарь, о котором шептались в очередях поликлиник. В комнате пахло сухими травами и чем-то сладковато-гнилостным. Знахарь, представившийся Игнатом, не был похож на доброго старца. Это был мужчина неопределенного возраста с глазами, которые казались глубокими черными колодцами. Едва Аня переступила порог, он замер. Его взгляд медленно просканировал её, и девочка вздрогнула от ледяного холода