Анастасия Коган | строки с любовью

Валентина Петровна стояла у плиты и помешивала гречку. Ложка двигалась равномерно, почти механически — вправо, влево, по кругу. Она не обернулась сразу. Дала себе секунду. — Хорошо, что позвонил. Значит, не забыл, — сказала она наконец, не поворачиваясь. — Мама. — Голос Кристины был тихим, но в нём что-то натянулось, как струна перед разрывом. — Мама, я хочу понять. Вы записались к нотариусу. На переоформление квартиры. Той квартиры, в которой мы живём. — Я знаю, в какой квартире вы живёте. — Тогда объясните мне, пожалуйста, что происходит. Валентина Петровна отложила ложку. Обернулась. Кристина стояла в дверях кухни — в рабочей блузке, ещё не переодевшись после работы, с сумкой на плече. Очевидно, зашла прямо с порога. Нотариус позвонил, судя по всему, пока она ехала в маршрутке. — Ничего не происходит, — сказала Валентина Петровна. — Садись, поешь. Гречка почти готова. — Я не хочу есть. — Ты только с работы. Устала. Поешь, потом поговорим. — Нет. — Кристина поставила сумк

Таксист высадил его у подъезда в начале одиннадцатого. Геннадий расплатился, не глядя на сдачу, сунул телефон во внутренний карман — там до сих пор грело сообщение от Риты: *«Уже скучаю»* с сердечком. Сердечко было красным. Рита умела выбирать детали. Он поднялся на лифте, позвенел ключами у двери дольше обычного — привычка, выработанная за три года: дать Наташе время убрать с лица всё лишнее, принять нейтральный вид занятой домашними делами женщины. Так им обоим было проще. Но сегодня дверь открылась сама, едва он поднёс ключ к замку. Не заперта. Это было странно. В прихожей горел свет. Пахло не ужином — бумагой и ещё чем-то кисловатым, как бывает, когда долго работает принтер. Геннадий снял пальто, повесил. Прошёл в коридор. Наташа сидела за письменным столом в его кабинете. Дверь была распахнута настежь. Она не обернулась на его шаги — либо не слышала, либо слышала и не захотела. Перед ней лежала стопка документов. Его документы. Геннадий сразу узнал серый картон папки — он к

Игорь упаковывал коробки на кухонном столе, когда жена ещё была в душе. Он торопился — пальцы не слушались, скотч прилипал не туда, бант вышел кривой. Два одинаковых флакона духов «Lancome La vie est belle», два одинаковых золотистых пакета с тиснением, две открытки. На одной он написал «Наташе» — своим обычным почерком, чуть наклонённым вправо. На другой — «Кристине» — и зачем-то подчеркнул имя. Он сложил открытки лицом вниз, вложил в конверты, конверты прикрепил к пакетам. Перепутать было невозможно. Наташин пакет стоял ближе к холодильнику. Кристинин — у окна. В этот момент из ванной вышла Наташа в халате, с мокрыми волосами, и Игорь машинально переставил оба пакета на подоконник, освобождая стол. — Что это? — Наташа кивнула на пакеты. — Сюрприз. Не смотри. — Игорь, у меня день рождения через две недели. — Ну и что. Я имею право баловать жену заранее. Наташа улыбнулась — той улыбкой, которую он когда-то любил до потери пульса, а теперь просто замечал. Поставила чайник. Дост

Таня складывала свитера в клетчатую сумку — тот самый баул, с которым приехала сюда три года назад, — и не роняла ни слезинки. Свекровь Римма Георгиевна стояла в дверях спальни, скрестив руки на груди, и наблюдала. Вид у неё был такой, словно она проверяла, не прихватит ли невестка лишнего. — Постельное оставь, — сказала она. — Это моё. — Я и не брала, — ответила Таня. — И скатерть с кухни тоже. Я её ещё до вашей свадьбы купила. Таня не ответила. Она аккуратно свернула халат — собственный, с маленькими медведями, который Гриша когда-то назвал «детским» и смеялся, — положила сверху косметичку, застегнула молнию. Гриша в комнату не заходил. Он сидел на кухне, и Таня слышала, как он листает что-то в телефоне. Тихо, деловито, как человек, у которого просто освободился вечер. — Ключи на тумбочке оставь, — напомнила Римма Георгиевна. — Уже лежат. Таня надела куртку. Подняла сумку. Оглядела комнату — белые стены, продавленный диван, который они с Гришей так и не поменяли, потому чт

Телефон зазвонил в шесть сорок семь утра. Я знаю точное время, потому что за секунду до этого посмотрела на часы — привычка, выработанная за восемь лет совместной жизни с человеком, который вставал ровно в семь и к семи пятнадцати уже стоял у плиты с яичницей. Я лежала и думала, успею ли ещё подремать тринадцать минут, и тут завибрировал телефон на тумбочке. Незнакомый номер. Московский код. — Алло, — сказала я сиплым со сна голосом. — Добрый день. Это Марина Олеговна Савельева? — Да. — Меня зовут капитан Дорохов, отдел полиции номер семь по Центральному округу. Ваш муж — Савельев Дмитрий Александрович, тысяча девятьсот восемьдесят второго года рождения? Я села на кровати. Одеяло соскользнуло на пол. — Да. Что случилось? — Ваш муж задержан сегодня ночью. Он сейчас находится у нас. Вам необходимо приехать. — Задержан? — Я не понимала этого слова применительно к Дмитрию. К нему вообще не подходило ничего из полицейского словаря. — Это какая-то ошибка. Мой муж вчера вечером б

— Подписывай дарственную и не морщись, мы же обо всём договорились дома, — свекровь протянула мне ручку прямо в кабинете нотариуса. Я смотрела на эту ручку — дешёвую, синюю, с выгрызенным колпачком — и думала о том, что три года назад, когда мы с Димой расписывались, я тоже держала в руках чужую ручку. Тогда я улыбалась. Сейчас улыбаться не получалось. — Лен, ну чего ты, — Дима тронул меня за локоть. — Нотариус ждёт. Нотариус Светлана Игоревна смотрела в монитор с видом человека, которого происходящее касается ровно настолько, насколько касается кассира в супермаркете содержимое чужой тележки. Наверное, она видела таких каждый день. Семьи, которые приходят делить, дарить, переписывать. Лица у всех одинаковые — натянутые, как кожа на барабане. — Я слышала, — сказала я. — Тогда в чём проблема? — Галина Петровна положила ручку прямо передо мной на стол. — Квартира Димина, он её сам купил ещё до свадьбы. Технически это его личное имущество, понимаешь? Мы просто переоформляем на меня

Я держала в руках распечатку. Обычный лист А4, слегка тёплый — принтер в офисе всегда немного грел бумагу. На листе было три абзаца текста и внизу — его подпись. Михаил Сергеевич Громов. Красивая подпись, с завитком. Он гордился этой подписью. Миша стоял у окна и смотрел во двор. Руки в карманах. Плечи чуть подняты — так он всегда делал, когда не хотел смотреть мне в глаза. — Это стандартный договор, Вер. Ничего особенного. — Стандартный договор о совместном проживании, — повторила я. — С пунктом о долях в имуществе. — Это юридически грамотно. На всякий случай. — На какой случай, Миша? На случай чего? Он наконец обернулся. У него было такое лицо — немного усталое, немного снисходительное. Лицо человека, который объясняет очевидное. — На случай если что-то пойдёт не так. Мы взрослые люди, Вера. Надо думать наперёд. Я положила лист на стол. Рядом стояла чашка с остывшим чаем — я заварила его час назад, когда он только приехал, и с тех пор так и не выпила ни глотка. — Три года

Она позвонила в дверь в половину восьмого вечера, когда я уже поставила тесто на пирог и переоделась в домашнее. Я как раз вытирала руки о фартук и думала, что за день — с утра родительское собрание, потом продукты, потом забрала Лизу из секции, и вот наконец тишина. Муж должен был приехать к девяти, дочка сидела с учебником в своей комнате. Я уже налила себе чай. Звонок. Долгий, настойчивый. Я пошла открывать с чашкой в руке — не успела поставить — и обнаружила на пороге Карину с большой дорожной сумкой на плече и маленьким чемоданом на колёсиках. Каштановые волосы растрёпаны, помада стёрта, под глазами — не тени, а что-то настоящее, живое, усталое. — Привет, — сказала она и улыбнулась так, будто мы виделись вчера. — Я на пару дней, можно? Соскучилась. Карина — сестра моего мужа Андрея. Мы не враги, но и подругами никогда не были. Она живёт в Краснодаре, замужем за Виктором уже семь лет, детей нет, работает в турагентстве. Звонит по праздникам, на дни рождения присылает открытк

Телефон лежал экраном вниз на разделочной доске, рядом с недочищенной морковью и мокрым ножом. Агата уже потянулась за ним, чтобы убрать в карман фартука, но в этот момент из динамика донёсся голос — не гудки отбоя, а живой голос. — Серёжа, ты ещё здесь? Мама Кости. Валентина Ивановна. Агата застыла. Рука замерла над доской. Она не дышала.

Галина Михайловна пришла в половине одиннадцатого. Лариса как раз домывала посуду после завтрака — тарелки из-под овсянки, две чашки, детская кружка с облезшим зайцем. Слышала, как ключ повернулся в замке, как в прихожей раздались уверенные каблуки. Даже не позвонила. Просто вошла — как всегда, как будто в собственную квартиру. — Доброе утро, — сказала Лариса, вытирая руки о полотенце. — Утро, — отозвалась свекровь, уже проходя мимо неё в сторону кухонного стола. — Где Кирилл? — В комнате. Я позову. — Не надо, я сама. Но Кирилл появился сам. Он стоял в дверях в старой футболке, смотрел на мать — и молчал. Лариса потом долго будет думать об этом молчании. О том, как он именно стоял — слегка отступив, плечом к косяку, словно ждал разрешения войти в собственную кухню. Галина Михайловна поставила на стол папку. Бежевую, на завязках, такие продают в канцтоварах по пятьдесят рублей. Развязала неторопливо, достала листы. — Ставь подпись тут, тут и ещё здесь, чтобы проблем не было.