Твоя подруга на WB

Камера была тяжелее, чем я помнила. Мне тридцать четыре, и я впервые в жизни смотрела в отцовский видоискатель как в своё. Яр сидел у окна с распечатками на коленях, и его профиль в желтоватом свете кухонной лампы казался вырезанным из старой газеты. Я нажала на кнопку. Щелчок. Потом второй – на пустой стул напротив. Отцовский. Год. Ровно год назад я даже не знала, что он в этой квартире умер. *** Письмо от нотариуса пришло на мой рабочий адрес, потому что домашнего у меня толком не было. Я жила в съёмной однушке на краю Люблино и четырнадцать лет считала это нормой. Конверт лежал на столе среди бумаг по реставрации, и я вскрыла его только вечером, когда все ушли. «Уведомление о вступлении в наследство». Я прочитала два раза. Потом ещё раз. Отец умер в августе. Было уже начало октября. Значит, полтора месяца я не знала. Никто не позвонил. Я сама никогда не звонила. В мастерской пахло старой бумагой и клеем. У меня руки всегда в этом клее – подушечки пальцев с плоской блестящей кожей, н

Письмо лежало поверх платёжки за свет, и первым, что Вера заметила, был не конверт и не отсутствие обратного адреса. Первым она увидела буквы. Они клонились влево, будто их качало ветром слева направо. Её фамилия, её имя, отчество – всё было выведено её собственным почерком. Вера стояла в подъезде у почтовых ящиков и не могла сдвинуться с места. Правое плечо по обыкновению ныло после смены, сумка с книгами тянула вниз, но это всё было где-то далеко. А близко – только конверт в руке. Она работала в библиотеке двадцать девять лет. За эти годы её почерк прочитали, наверное, тысячи человек – карточки, формуляры, записки на холодильниках читательских отделов. Этот наклон влево знали коллеги, над ним посмеивалась директриса, а одна старая постоянная посетительница как-то сказала, что так пишут только левши. Вера тогда ответила, что она правша. Та кивнула безразлично и взяла Акунина. Сейчас, в подъезде, держа конверт, Вера подумала именно о тех словах. Про левшей. Дома она села за кухонный ст

Я стояла на остановке у Средного рынка и ждала свою сорок первую маршрутку. Была середина апреля, холодный вторник, асфальт блестел от ночного дождя. Я держала в руках пакет с обрезанными стеблями роз – нёсла домой, чтобы выбросить в общий мусор, а не оставлять вонять до утра в киоске. В отражении стекла маршруточной остановки я видела саму себя – переносица с лёгким углом влево, как у человека, которому однажды сломали и не очень ровно срастили. Эту черту я привыкла в зеркале обходить взглядом. Он стоял в трёх шагах от меня. Не молодой и не старый. Правое плечо у него было ниже левого на палец или два, будто годами носил сумку на одном боку. Куртка тёмная, шапка вязаная. Самый обычный человек, каких на любой остановке десятка два. Только глаза у него были странные. Так смотрят на родственника, которого не видели десять лет. Я отвернулась. Опустила глаза на пакет. Тут же прижала большой палец правой руки к ямке под ключицей – привычка, которой я даже не замечала, но мать однажды сказал

Тетрадь лежала в парте у Тимофея одна, без учебника, без дневника, без ничего. Тёмно-синяя обложка, уголок загнут. В классе уже никого не было, только уборщица гремела ведром в коридоре. Я стояла и думала: открыть или нет. Учительница не должна. Я это знала лучше многих – двадцать два года в школе учат границам не хуже, чем русскому. Но Тимофей за два месяца не сдал ни одного сочинения. Писал двойки. Молчал. А тут – целая тетрадь, которую он точно прятал, потому что на перемене уронил её под парту и сам не заметил. Я подняла. И всё-таки я открыла первую страницу. «Мама, я тебе не писал три недели, извини. В новой школе контрольные, и я болел гриппом. Папа варил клюквенный морс, но у него получается жидкий, не как у тебя». На полях этой же страницы маленькими чернилами были нарисованы три самолёта – один за другим, все с острым носом и треугольными крыльями. Я долго на них смотрела, прежде чем закрыла тетрадь. Мне даже не сделалось стыдно – внутри просто стало тихо, как бывает только по

Андрей позвонил в среду вечером. Я как раз снимала пальто, поставила сумку на чужой диван в своей съёмной однушке и увидела его имя на экране. Не подняла сразу. Подождала, пока звонок не закончится сам, а потом перезвонила – как будто это что-то меняло. – Вер, мне нужно согласие на продажу, – сказал он без предисловия. – Нотариус говорит, ты должна лично. Или хотя бы забери свои документы. Там в шкафу ещё коробка твоя стоит. Семь лет я не заходила в ту квартиру. Мы развелись, когда мне было тридцать один, и я ушла так, как уходят из горящего дома – взяла всё нужное и кошку, а кошка потом умерла через два года. Квартира осталась Андрею. Так решил суд, так решили мы, и я старалась не думать, правильно ли это было. – Зайди, когда меня не будет, – сказал он. – Я в пятницу до шести на работе. Ключ под ковриком. Я хотела сказать, что это глупо – оставлять ключ под ковриком в московском доме. Но промолчала. Мы оба знали: если встретимся лично, ничего хорошего из этого не выйдет. Не потому что

Телефон зазвонил в 19:17. Я смотрела на экран и не брала трубку. Четырнадцать секунд. Потом гудки. Я поставила чашку в раковину, выключила воду и пошла спать, зная, что не усну. *** Первый раз он позвонил две недели назад. Я тогда ещё не знала, что это – первый раз. Думала, ошиблись номером. Незнакомый московский, в трубке – пауза, три секунды молчания, потом отбой. Никакого сообщения, никакого перезвона. Время на экране – 19:17. Я убрала телефон и забыла. Или сказала себе, что забыла. Это не одно и то же, но иногда разница несущественна. Через неделю – снова. Тот же номер, то же время. На этот раз голос произнёс одну фразу: «Ты знаешь, что хранишь.» Не вопрос. Утверждение. И снова тишина, и снова гудки, и снова я стояла с телефоном в руке у кухонного окна и глядела на улицу, как будто там был ответ. За стеклом был обычный вторник, Марьина Роща, машины на Шереметьевской, тётка с овчаркой у подъезда напротив. Жизнь шла так, как она шла. Без учёта того, что происходит у меня в ухе. «Ты з

Коробка стояла на подоконнике уже месяц. Я обходила её стороной. Ставила чайник, смотрела в окно, шла в другую комнату. Вещица была картонная, небольшая – из-под обуви, наверное, или из-под чего-то ещё, – обмотанная жёлтым скотчем, который за годы потемнел и кое-где отошёл от края. На крышке – два светлых кольца, как следы от стаканов. Свекровь отдала её мне в сентябре. Я не знала, что внутри. Вернее, не знала точно. Зинаида Петровна сказала только: «Игорево». И смотрела на меня так, будто хотела ещё что-то добавить, но не добавила. Через две недели она умерла. Тихо, во сне, в свои семьдесят один. Я успела на похороны, постояла у могилы, поехала домой. Коробку взяла с собой. Потом начались другие дела. Документы, звонки, бумаги – всё то, что полагается после смерти пожилого человека. И работа навалилась с новой силой – новый владелец фирмы требовал квартальный отчёт в сжатые сроки. Я делала отчёт. Меня уволили. Двадцать два года в одной организации. Бухгалтером. Пришла в двадцать пять,

Чайник стоял ручкой к стене. Я остановилась посреди кухни и уставилась на него. Красный, с белой полоской по донышку – тот самый. Но ручка смотрела к стене, а не к окну. Я всегда ставлю его ручкой к окну. Всегда, шесть лет подряд. Это не привычка даже – это просто как оно есть. Я вернула его на место, включила и подумала, что схожу с ума. Мне пятьдесят четыре года. Я бухгалтер. Я живу одна с тех пор, как суд отдал мне эту квартиру, – и это было шесть лет назад. Я привыкла к тишине, привыкла знать, где каждая вещь, и привыкла не бояться, когда прихожу домой поздно. Но чайник стоял не так. Может, я сама поставила и забыла? Может, с утра торопилась? Я думала об этом, пока он не закипел. *** Через три дня пропала кружка. Не пропала – нашлась в сушке, хотя я точно помнила, что с утра пила из неё кофе и оставила в раковине. Немытую. Я редко мою сразу, всегда после работы. Но кружка была чистой и стояла в сушке. Я посмотрела на неё долго. Потом взяла и поставила обратно – туда, где оставила.

Я достаю его раз в год. Осенью, когда дни становятся короткими и в мастерской с утра уже нужно зажигать свет. Расстёгиваю молнию на чехле, смотрю несколько секунд – и убираю обратно. Двадцать два года. Молочно-белое, с закрытым воротом и длинными рукавами. Подол чуть пожелтел у швов – не от небрежности, просто время. Я всегда думала: если ткань может ждать, то и я могу. Галя взяла с меня слово. Я его держала. *** Она пришла в марте 2002-го – невысокая, быстрая, говорила отрывисто, будто боялась, что её перебьют. Мне было тридцать шесть. Я уже три года работала дома, клиентки шли по рекомендациям, мастерская умещалась в одну комнату с двумя манекенами и машинкой у окна. – Мне нужно свадебное платье, – сказала она. – Быстро. Через три месяца. Я спросила, что она хочет. – Простое. Без лишнего. Чтобы было моё. Мы выбрали фасон за час. Галя была решительная, но руки всё время держала сложенными на коленях – крепко, будто удерживала что-то внутри. Я тогда не спрашивала лишнего. Не моё дело.

Я осталась из-за накладных. Вот и всё. Никакой особой причины – просто с утра не успела, днём была запара, а Зинаида Марковна из второй смены уже третий раз за месяц жаловалась директору, что принимает товар без документов. Я не хотела скандала. Я вообще никогда не хотела скандала. В восемь вечера магазин закрылся. Я погасила свет в торговом зале, оставила только лампу над стойкой, взяла стопку накладных и устроилась на табурете. Артём был у мамы до завтра. Торопиться было некуда. Дмитрий Алексеевич появился в половине девятого. Я слышала, как он открыл заднюю дверь своим ключом, – звук был привычный, я не удивилась. Хозяин мог приходить когда хотел. Я только подняла голову и кивнула, но он меня не заметил – прошёл мимо, в сторону склада. И я вернулась к своим накладным. А потом услышала голос. Чужой. Негромкий. Из-за двери склада. Не из любопытства – просто нужно было выбросить обёртку от печенья, а мусорный ящик стоял как раз в том коридоре. Я встала, подошла, толкнула дверь. Дмитрий