Дом. Еда. Семья

начало *** предыдущая часть *** Вечер опустился на деревню тихий, тёплый, напоённый запахами отцветающих трав и нагретой за день земли. В доме Егора уже зажгли лучину, и мягкий, дрожащий свет разливался по горнице, ложился золотистыми бликами на стены, на иконы в красном углу, на начищенный до блеска стол. За окном стрекотали кузнечики, где-то вдалеке перекликались собаки, и жизнь текла своим чередом — размеренно, спокойно, будто и не было последних событий. Маша сидела на лавке, перебирала сушёные травы, разложенные на чистой холстине. Пальцы её, ловкие, привычные, перекладывали стебелёк за стебельком, отделяли одно от другого, складывали в отдельные кучки. Настенька, пригревшись у её бока, уже клевала носом, и Маша время от времени поправляла сползающий с её плеч платок. Егор задерживался у сотника: какие-то дела, разборы, - обещал быть к полуночи. И тут в горницу, бесшумно ступая, вошла холопка. В руках она несла глиняный кувшин, от которого поднимался лёгкий, едва уловимый пар. По

начало *** предыдущая часть *** Шли дни. Молодая хозяйка потихоньку начинала наводить в доме свои порядки, и эти порядки были непривычны тем, кто привык к Агафьиной руке. Маша не кричала, не угрожала, не размахивала коромыслом, просто делала так, как считала нужным, и делала это спокойно, уверенно, без лишней суеты. Холопы, чувствуя эту уверенность, тянулись к ней, но боялись перечить старой хозяйке, которая ещё не оставила надежды вернуть былое влияние. Агафья, видя, как власть ускользает из её рук, злилась, шипела, но напрямую с Машей не сталкивалась после того разговора во дворе, после Егорова приговора, она стала осторожнее, но не добрее. Злоба её копилась, искала выхода и находила его в малом: то на холопа прикрикнет, то холопку зазевавшуюся толкнёт, то Машино распоряжение отменит, сделав вид, что не расслышала или забыла. — Ой, молодая ещё хозяйка глупая, — ворчала она, стоя в дверях птичника, когда Маша велела кормить кур не один раз в день, а два, и добавлять в мешанку отруби.

начало *** предыдущая часть *** Утро, проведённое в лесу, перевернуло всё. Слова, сказанные там, под сенью вековых деревьев, под благословением Берегини, упали в самую глубину души и пустили корни. И теперь, когда они стояли на той же тропинке, где ещё недавно расступился лес, а солнце пробивалось сквозь листву золотыми, дрожащими лучами, Егор вновь взял Машу за руки. Пальцы её были прохладными, но, когда он сжал их в своих ладонях, они сразу согрелись. — Маша, — сказал он, и голос его, обычно твёрдый, как хорошо прокованная сталь, сейчас звучал тихо, почти неслышно, будто он боялся спугнуть это мгновение. — Выйдешь за меня? Вопрос повторил тот, что уже звучал вчера у калитки, но теперь в нём не было той торопливой, почти отчаянной решимости, с какой он бросал слова в ночную тишину. Теперь в нём была уверенность, надежда и что-то ещё, такое глубокое, что Маша, глядя в его светлые, лучистые глаза, почувствовала, как сердце её наполняется теплом. — Выйду, Егорушка. Он привлёк её к себе —

начало *** предыдущая часть *** На следующее утро, едва солнце позолотило верхушки деревьев и туман над лугом начал редеть, таять под тёплыми лучами, Маша и Егор отправились в лес. Взяли с собой по корзинке для виду, чтобы люди лишнего не спрашивали, куда это они вдвоём собрались спозаранку. Шли неспешно, по тропинке, что вилась за огородами, потом сворачивала в берёзовую рощу, а оттуда — в самую чащобу, туда, где даже птицы пели иначе, глубже, таинственнее. Говорили обо всём. Егор рассказывал о своём сиротстве: как рано остался без отца, как мать не выдержала лиха и ушла следом, как подобрал его боярин, приголубил, вырастил, ремеслу ратному обучил, на ноги поставил. В голосе его не было горечи, только тихая, спокойная благодарность человеку, который заменил ему отца. Маша слушала, не перебивая, и видела перед собой не сурового дружинника, правую руку сотника, а того маленького, перепуганного мальчика, каким он когда-то был, такого же потерянного, такого же ищущего тепло и защиту, како

начало *** предыдущая часть *** Зайдя во двор, Егор не стал раздеваться, не прошёл в горницу, стоял посреди утоптанного двора, широко расставив ноги, и лицо его было такое, что холоп, вышедший навстречу, попятился и втянул голову в плечи. — Агафью ко мне, — сказал Егор, и голос его, негромкий, резанул тишину, как нож по сыромятной коже. Холоп метнулся в дом, и через минуту из сеней, оправляя платок, вышла Агафья. Лицо у неё было бледное, глаза красные, видно, не спала ночей, но сейчас она старалась держаться, улыбалась, только улыбка выходила кривая, натянутая, как ветхая тряпица, которую вот-вот разорвёт. — Егорушка, — заговорила она, ещё не дойдя до него, ещё не понимая, с чем он пришёл, но уже чуя неладное, — что же ты Настеньку не забрал? Я вся истосковалась, места себе не нахожу. А как забрать у этой колдовки? Силы не равны, она… — Кто Настю избивал? — перебил Егор, и голос его прозвучал ровно, но в этой ровности было столько силы, что Агафья осеклась на полуслове, будто наткнулас

начало *** предыдущая часть *** Встретила Егора Варвара: вышла на крыльцо, вытирая руки о передник, и лицо её было спокойным, приветливым, без той настороженности, с какой встречают незваного гостя. Смотрела она на Егора открыто, чуть улыбаясь, и в этой улыбке было что-то такое, что заставило его вдруг почувствовать себя не суровым дружинником, вернувшимся из похода, а просто человеком, сыном, которого ждали, о котором помнили. — Проходи, Егор, — сказала Варвара, отступая в сени и придерживая дверь. — Стол уже накрыт, ждём тебя. Он шагнул через порог, и дом кузнеца встретил его теплом и тем особенным, уютным духом, какой бывает только в избах, где живут дружно, спокойно, где каждая вещь лежит на своём месте, а каждый угол дышит покоем. Пахло здесь не так, как в его собственном доме. У него пахло щами да кислым хлебом, а здесь — травами, ягодами, мёдом и ещё чем-то неуловимым, лесным, чистым. Этот запах, казалось, проникал в самую грудь, расслаблял, убирал ту жёсткую, воинскую насторож

начало *** предыдущая часть *** На следующий день деревня загудела. Ещё затемно, когда звёзды только начинали меркнуть и петухи вторили друг другу первыми, робкими голосами, из леса, со стороны старого тракта, донесся дальний, глухой топот. Копыта били по утрамбованной за лето земле, поднимая облачка пыли, сбруя позвякивала, и где-то в глубине колонны раздавалась негромкая, усталая перекличка. Дружина возвращалась. К полудню первые всадники показались на околице. Шли не спеша, со славой, с добычей. Впереди ехал сотник, важный, в дорогом корзне, подбитом мехом, с лицом, обветренным походами и дальними ветрами. За ним шла дружина, человек тридцать, кто на коне, кто пеший, с обозами, гружёнными добром, с холопами, что шли, понурив головы, за повозками. Ходили они по языческим селениям, приводили под руку княжескую тех, кто ещё не знал нового Бога, кто держался за старых идолов и не хотел менять веру отцов на веру, пришедшую из Царьграда. Поход удался: обозы ломились от мехов, воска, мёда

начало *** предыдущая часть *** Агафья ушла, а Митрич не вернулся: ни ночью, когда луна выкатилась из-за леса и залила деревню серебряным, холодным светом, ни на следующий день, когда солнце поднялось высоко и пригрело так, что старухи высыпали на завалинки погребать старые кости. Не вернулся и на третий. В доме Егора, где Агафья правила хозяйкой, воцарилась тишина: тяжёлая, липкая, какая бывает перед грозой. Холопы ходили на цыпочках, боялись лишний раз вздохнуть, переглядывались и шушукались за углами. Бабы, выходя к колодцу, понижали голоса, когда речь заходила о пропавшем. Мужики, собравшись небольшой ватагой, ходили в лес, прочёсывали опушки, заглядывали в овраги, обшаривали знакомые тропы, где Митрич, бывало, ставил ловушки и проверял морды, обходили грибные места, где он в прежние годы собирал самые богатые урожаи. Звали, аукались, свистели - никто не отзывался. К вечеру вернулись ни с чем, даже следа не нашли: ни обрывка одежды, ни следа сапога на мокрой земле, ни зарубки на д

начало *** предыдущая часть *** Утром она встала затемно, как всегда, чтобы проследить, как печь растопят, хлеб поставят. Глянула на лавку — пусто, Митрича не было, одеяло скомкано, подушка на полу, постель холодная, видно, давно ушёл. Вышла в сени — нет. На двор — нет. Вернулась в светелку, заглянула в угол, где мужик обычно снасти держал, — ножа нет, и верёвки нет, той самой, пеньковой, что для сетей держал. Позвала Петьку, холопа молодого, что при Егоровом дворе состоял. — Петька, — спросила, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — Митрича не видел? Тот зевнул, почесал затылок. — Как уходил, тётя Агафья, видел, ещё свет не занимался. Нож взял, верёвку, в сторону леса пошёл. Я думал, может, рыбалка или ещё что, не стал спрашивать. Уж дюже злой он был, мог и наказать за вопрос невинный. Агафья схватилась за сердце: в сторону леса пошел, с ножом и верёвкой. — Сходи, — сказала она, пересиливая дрожь в голосе, — узнай, где Машка. — Да что узнавать, — Петька махнул рукой. — Ещё вчера дети

начало *** предыдущая часть *** — Тётя Марфа, — Маша прижалась к женщине, стоявшей рядом, и голос её дрогнул. Она не плакала, слёзы не шли, но внутри всё сжалось, будто кто-то сдавил сердце холодной, жёсткой рукой. — Это страшно. Я видела… я чувствовала… душа у него как гниль: вязкая, чёрная, плохо пахнет, как болото, которое засасывает всё живое. Я никогда такого не чувствовала, никогда. Берегиня обняла её, прижала к себе, и Маша ощутила тепло, исходящее от её тела, живое, настоящее, то, что бывает только у самых родных, у тех, кто никогда не предаст. — Это защита, — сказала Марфа тихо, и голос её был мягок, но твёрд, как старая, надёжная ткань, которой укрывают от холода. — Понимаешь? Сегодня он с тобой так решил проблему, ножом, а завтра с тем, кто что-то заподозрит, кто посмотрит не так, кто слово поперёк скажет. Потом с тем, кто посмотрел неуважительно, или просто не так глянул. Жертв могло быть много, очень много. Он бы не остановился. Такая душа не знает предела. Гнилая душа жи