ЛУХАРИВИЛЛ | истории из жизни

Галина Петровна позвонила в половине восьмого утра, когда я ещё не успела выпить кофе. Я стояла у плиты в халате, ждала, пока закипит чайник, и смотрела в окно на мокрый двор — ночью прошёл дождь, лужи блестели между машинами, берёза у забора стояла тёмная, почти чёрная от влаги. Телефон лежал на подоконнике экраном вниз. Когда он завибрировал и я увидела её имя, у меня что-то сжалось под рёбрами — то самое привычное сжатие, которое за девять лет брака с Андреем так и не прошло. Я взяла трубку. — Оксана, — сказала она без «здравствуй», — мы с Андреем вчера поговорили. Дача будет переоформлена на меня. Это моё имущество, я так решила. Я молчала секунду. Чайник начал шипеть. — Галина Петровна, дача оформлена на нас обоих. На меня и на Андрея. Совместная собственность. — Совместная, — повторила она, и в её голосе было что-то похожее на смешок. — Это моя дача, я её строила, я туда вложила всё, что у меня было. Андрей согласен. Мы договорились. — Андрей мне ничего не говорил. — Ск

Голос мужа ударил в спину, как брошенная тарелка. Вера как раз домывала кастрюлю — ту самую, в которой варила суп. Борщ. Настоящий, с двумя видами свёклы, с луком, пережаренным на сале, с косточкой, которую она с утра выпрашивала у мясника на рынке, пока Сергей ещё спал. Она выключила воду. Обернулась. Муж стоял посреди кухни в носках с дыркой на большом пальце, в мятой футболке, которую надел третий день подряд, и смотрел на неё с таким выражением, будто она лично была виновата в том, что жизнь у него не задалась. — Бурду, — повторила Вера спокойно. — Это борщ. — Я знаю, что это борщ. Безвкусный. Свёкла сырая. — Свёкла мягкая, я проверяла. — Значит, я не понимаю ничего в еде? Она молчала. За окном соседка развешивала бельё — неторопливо, плавно, как будто время у неё было совсем другое. Медленное. Не такое, как у Веры. — Мама готовила нормально, — сказал Сергей и пошёл обратно к дивану. Вера вытерла руки о полотенце. Повесила его ровно, на крючок. Потом взяла телефон, набр

Сумка стояла у порога — не та, с которой Лена ходила в магазин, а большая, дорожная, тёмно-синяя, купленная три года назад для поездки в Турцию. Игорь споткнулся об неё в темноте прихожей, чертыхнулся, нашарил выключатель. Свет вспыхнул. На вешалке не было его куртки. Той серой, флисовой, которая всегда висела крайней справа. И шарфа не было — клетчатого, шотландского, который Лена подарила ему на сорокалетие. Игорь прошёл по коридору. Из кухни пахло кофе — настоящим, не растворимым, которым Лена баловала себя только по выходным или когда нервничала. Сегодня был вторник. Он толкнул дверь. За кухонным столом сидела Лена — прямая, в том белом джемпере, который она надевала на собеседования и родительские собрания. Волосы убраны, никакой домашней небрежности. Перед ней стояла чашка с кофе и лежала синяя папка с завязками. Рядом — мужчина лет пятидесяти в очках, с портфелем у ног. На столе перед ним — листы бумаги, ручка, блокнот. Игорь остановился в дверях. — Добрый вечер, — с

Он позвонил в дверь в половину одиннадцатого вечера. Просто так — по привычке, хотя ключи лежали в кармане. Сначала позвонил, потом достал связку, нашёл нужный — серебристый, с насечкой сбоку — и вставил в замочную скважину. Ключ не повернулся. Денис потряс дверную ручку, надавил плечом. Ничего. Попробовал снова — медленно, аккуратно, как будто это могло помочь. Замок молчал. Он отступил на шаг и посмотрел на дверь. Обычная дверь. Тёмно-коричневый металл, глазок, звонок с кнопкой в форме ромашки — Катя выбирала, смеялась, что он терпеть не может ромашки. Всё на месте. Только замок другой. Он этого сначала даже не заметил. А теперь смотрел и видел: замочная скважина другой формы. Не овальная, как раньше, — круглая. Денис достал телефон и набрал Катю. Длинные гудки. Раз, два, три. Потом — тишина. Сброс. Он набрал снова. Сброс. — Катя, — сказал он вслух, хотя никто не слышал. — Что за ерунда. Написал сообщение: «Замок не открывается, ты дома?» Отправил. Две галочки — доставле

Оля поставила пакеты на крыльцо и нагнулась — развязать шнурок на сапоге. Шнурок был новый, скользкий, никак не поддавался. Она возилась с ним, слышала сквозь неплотно прикрытую дверь голос свекрови — сухой, деловитый, не допускающий возражений. — Дом и участок оформлены на меня. Это моя собственность, Борис Андреевич. Оля тут ни при чём, и я хочу, чтобы в документах всё было чисто. Потом мужской голос — негромко, вопросительно. Оля не разобрала слов. Только интонацию: профессиональное внимание, уточнение. — Именно так, — ответила свекровь. — Именно. Шнурок наконец поддался. Оля выпрямилась. Постояла секунду на крыльце с пакетами в руках — молоко, хлеб, сметана, укроп для супа — и тихо развернулась. Спустилась со ступенек. Прошла к машине, поставила пакеты на капот, достала телефон. Руки не дрожали. Она сама удивилась этому. Набрала мужа. Гудок. Второй. Третий. — Да, Оль, что случилось? — Ничего, — сказала она. — Просто хотела услышать твой голос. Пауза. — Ты где? — Около

Я стояла у плиты и помешивала борщ, когда Геннадий вошёл на кухню и поставил на стол свой телефон экраном вниз. Это был его жест. Я его знала. Так он делал, когда хотел сказать что-то такое, от чего я должна была улыбнуться и кивнуть. — Вера, — сказал он, садясь на табурет и складывая руки на колени. — Нам нужно поговорить. — Говори. — Я убавила огонь под кастрюлей. — Мама. — Что мама? — Она больше не может одна. Колено совсем. Врач сказал — операция, потом реабилитация. А там зима, лестница у неё — сам знаешь. Я знала. Пятый этаж без лифта. Деревянные перила. Соседи, которые давно разъехались. Зинаида Павловна жила там одна уже семь лет, с тех пор как умер свёкор. — И что ты предлагаешь? Геннадий выпрямился. Это тоже был жест — когда он выпрямлялся, значит, решение уже принято, и разговор шёл не за советом, а для того, чтобы я согласилась. — Мама переедет к нам. В тесноте, да не в обиде. Я отложила ложку. Обернулась. Посмотрела на него. — К нам — это в нашу двушку? — Ве

Телефон лежал экраном вниз на кухонном подоконнике — она как раз тянулась за ним, чтобы убрать в карман фартука, когда пальцы задели экран и случайно приняли вызов. Антон звонил редко в рабочее время. Обычно писал: «Задержусь», «Купи хлеб», «Не жди с ужином». А тут — звонок. Она уже набрала воздух, чтобы сказать «алло», но что-то остановило её. Может, интуиция. Может, просто замешательство от неловкого движения. И тут она услышала. Женский смех. Лёгкий, с придыханием, чуть хрипловатый — такой смеются, когда хотят казаться непринуждёнными, но на самом деле старательно следят за собой. Юля знала таких женщин. Не по дружбе — по наблюдению. — Антош, ну ты что, — произнёс голос, — серьёзно, вот прямо сейчас? Пауза. Потом голос Антона, приглушённый, будто он отвернулся: — Да подожди, я перезвоню. Мне, кажется, жена звонит. Щелчок. Гудки. Юля стояла с телефоном в руке и смотрела в окно. За окном был двор — обычный, с облупленной горкой и тремя скамейками, на одной из которых дремал с

Меня зовут Вера, мне сорок два года, и я всю жизнь рисую. Не для денег — сначала. Сначала просто потому, что иначе не могу. С детства, как только брала в руки карандаш, мир становился понятнее. Я рисовала на полях учебников, на обёртках от конфет, на запотевших стёклах автобусов. Потом пришли акварели, потом масло, потом смешанные техники. К тридцати годам у меня был маленький, но настоящий стиль — узнаваемый, мой. Виталий появился в моей жизни, когда мне было тридцать пять. Он работал в строительной компании, был надёжным, спокойным, немного скучноватым в хорошем смысле — предсказуемым. После нескольких бурных романов с творческими людьми я устала от непредсказуемости. Виталий казался тихой гаванью. Его сестра Жанна была полной его противоположностью. Громкая, яркая, всегда в центре любого застолья. Дизайнер интерьеров — или, точнее, она так себя называла. Клиентов у неё было немного, проекты — скромные, но апломба хватало на троих. Она носила большие серьги и говорила быстро,

Поезд пришёл в 01:47. Даша стояла на перроне с сумкой через плечо и чувствовала, как ноги гудят после восьми часов в плацкарте. Рядом топтался мужчина в куртке с чемоданом, который никак не мог застегнуть — боковая молния разъехалась, он прижимал её рукой и ругался вполголоса. Дальше, у выхода, встречали с цветами — пышный букет хризантем, держала девочка лет шести, стояла на носочках и выглядывала кого-то из толпы. Обычный перрон в половине второго ночи: усталые, чужие, каждый со своим. Командировка в Новосибирск растянулась на пять дней вместо трёх. Переговоры шли туго — контрагент менял условия, генеральный там, в Новосибирске, оказался человеком обстоятельным, любил подробности и паузы, и Даша провела три дня в переговорной с видом на какую-то стройку, пила невкусный кофе из автомата и переписывала протокол по третьему разу. В итоге подписали в пятницу вечером. Она едва успела на поезд. Телефон разрядился ещё в дороге, часов в десять. Зарядки с собой не оказалось — забыла на с

Капельница заканчивалась — я видела это по пузырькам в трубке. Маленькие, почти прозрачные, они поднимались вверх с равнодушной медлительностью. В окно светило февральское солнце — то самое, зимнее, без тепла, только свет. На тумбочке стояла кружка с остывшим чаем, рядом — телефон. Я смотрела на него минут пять, наверное, прежде чем взяла. Нас в палате было четверо. Соседка справа, Галя, уже кормила — тихо, отвернувшись к стене. У окна спала молоденькая девочка, совсем ребёнок, лет девятнадцати. Четвёртая кровать пустовала — её хозяйку увезли на кесарево ещё ночью. Запах в палате был особый — молоко, казённое мыло, немного хлорки. Я к нему почти привыкла за двое суток. Сын спал в кроватке рядом, накрытый казённой фланелевой пелёнкой в голубую клетку. Я смотрела на его лицо — сморщенное, серьёзное, как у очень занятого маленького человека. Он дышал. Это было главным, самым важным из всего, что существовало в тот момент. Игорь должен был приехать в два. Я набрала его номер в 14:17