ПРО-путешествия

«— Вы указаны как контактное лицо. Мы не можем связаться с Дмитрием Олеговичем Савельевым. Есть просрочка по кредиту». Я сначала даже не поняла, что это ко мне. Стояла с кружкой, кофе уже почти остыл, смотрела в окно — дождь тянулся по стеклу тонкими полосами, как будто кто-то медленно проводил пальцами. — Простите… какой кредит? — Потребительский, оформлен в декабре двадцать второго года. Сумма… — Я не знаю ни о каком кредите, — перебила я, и голос у меня прозвучал чужим. Пауза. — Тогда вам лучше обсудить это с супругом. Я записала имя. Зачем — не знаю. Руки сами. Положила трубку, постояла секунду, потом набрала официальный номер банка. Уже спокойно, как умею — на работе так же разговариваю. Проверила. Подтвердилось. Декабрь двадцать второго. Восемьсот тысяч. Просрочка. Я села. Просто села, как будто ноги вдруг перестали держать. Два года. Я попыталась вспомнить хоть что-то — разговор, намёк, странную фразу. Ничего. Пусто. Кофе был холодный. Я всё равно сделала глоток —

В прихожей пахло чужим. Я ещё не разулась, а уже поняла — что-то не так. Корвалол, варёная капуста и незнакомые духи. Из кухни выходит Нина Степановна в моём фартуке. — Алёнька! Я картошку сварила. Артём стоит у холодильника. Руки скрещены. — Мам приехала. Поживёт пока. Я сняла куртку. Медленно. Повесила. — Сколько? — Посмотрим. Вот и весь разговор. Я зашла в спальню. На моей тумбочке — стакан воды и чужие таблетки. В ванной — синий плюшевый халат, основательный, как будто здесь с рождения. На диване в гостиной — подушка в мелкий цветочек. Она въехала. Пока я была на смене. Я работаю в больнице, регистратура. Двенадцать часов на ногах, домой прихожу уже никакая. Артём знал мой график. Знал, что в будни меня нет с восьми утра до восьми вечера. Знал — и выбрал именно этот день. Потом я спрашивала себя: он специально? Или просто так получилось? Так и не решила. Нина Степановна три года прожила у старшего сына. Потом поссорилась с его женой. Артём никогда не говорил из-за чего. «Не сошлис

Он позвонил в домофон в субботу утром. Голос узнала сразу. Одиннадцать лет вместе — такое не забывается за год. — Марин, это я. Можно зайти? Я стояла в коридоре в домашних носках с кофе в руке. За окном во дворе стоял белый Лексус. Я знала что он видел машину. Знала почему звонит. — Заходи, — сказала я. Мы поженились, когда мне было двадцать шесть. Денис старше на четыре года, работал в строительной компании, умел быть обаятельным. Из тех мужчин про которых говорят: перспективный. Ключевое слово — умел. Когда хотел. Первые три года были нормальными. Потом нормальными с оговорками. Потом просто годами. Я работала бухгалтером. Зарплата средняя, стабильная. Денис зарабатывал больше, но деньги у него не держались — машина, друзья, проекты в которые он вкладывался и которые не окупались. Я не скандалила. Думала: творческий человек, так бывает. На восьмой год он взял кредит. Не сказал до. Сказал после, когда деньги уже потратил. — Марин, я в долю вошёл. Отобьём за полгода. Не отбили. Я это

Она сидела во главе стола — как всегда на семейных праздниках, как будто это её право по рождению и говорила тост про семью, про верность, про то, что кровь не вода. Я слушала. В сумке у меня лежал конверт. Я ждала, пока она договорит. Мы поженились с Костей, когда мне было двадцать семь. Он старше на три года, работал в строительной компании, спокойный, основательный. Галина Михайловна — его мать встретила меня на третьем свидании. Костя привёз знакомиться, мы пришли с тортом. Она открыла дверь, оглядела меня быстро — сверху вниз, как смотрят на вещь перед покупкой и сказала: — Ну. Проходите. Не «рада познакомиться». Не «Костя рассказывал». Просто — «проходите». За ужином спрашивала про родителей, про работу, про образование. Голос ровный, вежливый. Но в каждом вопросе, что-то проверяющее. Будто анкету заполняет. Костя смеялся, шутил, подкладывал мне салат. Ничего не замечал. Я заметила всё. Первый раз про тест она сказала через год после свадьбы. Мы сидели втроём на кухне — Ко

Он произнёс это за ужином. Спокойно, как говорят о погоде. — Я думал об этом давно. Теперь квартира закрыта, ты справилась. Я ухожу к Вике. Она меня вдохновляет. Я смотрела на тарелку. Макароны с сыром — готовила быстро, времени не было никогда. — Хорошо, — сказала я. Он, кажется, ждал другого. Мы поженились, когда мне было двадцать восемь. Максим — тридцать два, менеджер среднего звена, умел говорить. На первом свидании рассказывал про планы: свой бизнес, путешествия, «мы будем жить иначе». Я слушала и думала: вот человек, который знает, куда идёт. Мне тогда казалось, это главное. Ипотеку он взял за два года до меня. Однушка в новостройке, район так себе, но своя. Платёж небольшой, говорил. Справляюсь. Первый год справлялся. Я работала в бухгалтерии — фиксированная ставка, стабильно, без сюрпризов. Мы жили на два дохода, не шиковали, но нормально. Я думала: ну и хорошо. Нормально — это не плохо. Потом его сократили. Сокращение случилось в феврале, в самый неудачный месяц. Он пришёл

Она открыла калитку и сказала это спокойно — голосом человека, который давно всё решил: — Мама, ты бы шла. Нам устроиться надо, прибраться. Сами разберёмся. Я стояла с сумкой в руках. В сумке — термос с чаем и садовые перчатки. Я собиралась посадить флоксы вдоль забора, я каждый июнь их сажаю. За спиной у Светы стоял её муж Игорь. Смотрел в землю.

— Катя, ты заварку-то не жалей, чай должен быть цветом как коньяк, а не как разбавленные помои, — Полина Андреевна царственно кивнула на сервант, где за стеклом поблескивал старый сервиз. Катя подала чашку, стараясь не задеть сухонькие пальцы свекрови. В груди ворочалось недоброе предчувствие. Полина Андреевна была из тех женщин, что гладят по голове только для того, чтобы удобнее было нащупать шею. — Я тут посоветовалась с сыном, — свекровь пригубила напиток и поморщилась. — Мы решили судьбу дома в Малиновке. Перепишем его на Пашку. Внук всё-таки, единственная мужская линия в роду. Катя выдохнула. Этот дом был их мечтой. Старая усадьба с садом, за которую они с мужем Сергеем бились три года, вкладывая каждую лишнюю копейку в ремонт. — Но есть один нюанс, Катенька, — свекровь хищно прищурилась. — Дом отойдет Пашке только тогда, когда Сережа официально оформит отношения с Юлей. Она беременна, и Сережа уверен, что это его первенец. Настоящий, а не «болезненный», как ваш Пашка. Так что,

Конверт был плотный, белый, с моим именем от руки. Бабушкин почерк — я его знаю с детства, круглые буквы, буква «К» всегда немного заваливается влево. Я улыбнулась. Подруги смотрели. Мама смотрела. Я вскрыла конверт. Читала секунд десять. Улыбка куда-то делась, я не заметила когда. Меня зовут Катя. Мне двадцать два года. Я учусь на четвёртом курсе, снимаю комнату с подругой, работаю по выходным в кофейне. Денег всегда не хватает — это не жалоба, просто факт студенческой жизни. Баба Нина живёт одна в двушке. Ей восемьдесят один год. Она маленькая, сухая, с прямой спиной и взглядом, от которого мне всегда было немного не по себе — смотрит как будто видит больше, чем ты показываешь. Я её любила. Люблю. Это важно сказать сразу, потому что дальше будет то, что я сделала, и оно не вяжется со словом «люблю». Но это правда — и то, и другое. В октябре мне не хватало денег на телефон. Не просто не хватало — я хотела конкретный, новый, который вышел в сентябре. У двух одногруппниц уже был. Я п

Я услышала это случайно. Стояла в коридоре в носках, с пакетом молока в руках — только вернулась с работы. Дверь на кухню прикрыта, не закрыта. Голос свекрови, низкий, уверенный: — Надо с Андреем поговорить. Пусть скажет ей, что кухня общая. Нечего там закрываться. Второй голос — золовка Таня: — Ну она же хозяйничает. Как будто мы чужие. — Вот именно, — сказала свекровь. — Андрюшина квартира. Андрюшина мама. Это мы чужие или она? Я стояла и держала молоко. Они прожили у нас тридцать шесть дней. Муж предупредил за три дня. — Мам звонила. Они с Таней хотят приехать. Недели на полторы, не больше. Таня на курсы записалась, мама за компанию. — Куда лягут? — спросила я. — В детскую. Там же диван. Детской мы называли комнату, которую готовили. Я ждала ребёнка — пятый месяц, ещё не видно толком, но мы уже покрасили стену в светло-зелёный, поставили кроватку у окна. Диван стоял старый, от прежних хозяев, не успели вывезти. — Хорошо, — сказала я. Это была первая ошибка. Не последняя. Приехали

Нотариус зачитал завещание, и я не сразу поняла, что происходит. Квартира — Ларисе. Дача — Ларисе. Счёт в банке — Ларисе. Машина — сыну от первого брака. Мне — сундук. Старый, деревянный, с железным замком. Стоит в гараже, сказал нотариус. Ключ будет передан отдельно. Лариса сидела напротив и смотрела на меня. Не торжествующе. Спокойно. Как смотрят на человека, про которого всё давно решено. Я встала и вышла. Мы прожили с Игорем девять лет. Познакомились, когда ему было пятьдесят два, мне — сорок. Он был разведён шесть лет, Лариса вышла замуж повторно, они не общались. Так он говорил. Потом я узнала — общались. Но это позже. Игорь был тихим человеком. Инженер, любил шахматы, плохо переносил шум. Детей у нас не было — не получилось, мы оба не говорили об этом вслух. Жили ровно. Не богато, не бедно. Квартира его, куплена до меня. Дача его, досталась от отца. Я работала, вкладывалась в общее, но переоформлять ничего не торопились — не думали, что понадобится. Не думала я. Он, может, дум