Анна Григорьевна | Авторские рассказы

— Зинуля, ты это слышишь?! Я говорю — Вовке нужны деньги на ремонт! Ну не молчи, как рыба об лёд! Зинаида Петровна не обернулась. Стояла у окна, смотрела на двор, где соседская кошка деловито обходила лужу. Потом взяла с подоконника засохший цветок в горшке и понесла его к мусорному ведру. — Зин! — Слышу, Коль. — Ну и чего молчишь? Вовка звонил, у него труба лопнула, половину прихожей залило. Говорит — тысяч сорок надо. Она поставила горшок обратно. Передумала выбрасывать. Или просто руки не донесли. — Сорок, — повторила она. — Ну да, сорок. Ремонт нынче дорогой. — Коль. — Зинаида наконец повернулась. — У нас на счёте пятьдесят две тысячи. Это мы с тобой три года копили. Ты помнишь, зачем? Муж поёрзал на диване. Телевизор бубнил что-то про погоду. — Зин, ну это же брат. — Зубы. — Она произнесла это спокойно, без выражения. — Мне зубы лечить. Я тебе говорила в январе, в марте и вот в мае опять говорю. Протез стоит тридцать восемь тысяч. — Да успеешь ты с зубами! — Коля. — Она подошла к

— Ты всё на себя записала, пока я детей поднимала! — Людмила швырнула сумку прямо на накрытый к поминкам стол. Тарелка с холодцом поехала к краю. — Думала, я не узнаю?! Валентина не обернулась. Стояла у окна, смотрела на двор — на старую акацию, которую мать просила не рубить. Акация стояла. Мать — нет. — Люда, третий день не прошёл. — А мне что теперь, молчать?! Ты специально к нотариусу без меня поехала! Специально! — Я никуда не ехала. Мама сама всё оформила. Два года назад. — Ага! Конечно! — Людмила прошлась по комнате, задевая стулья. — Ты её обработала! Всё уши прожужжала, что я далеко, что мне не надо, что я и так живу хорошо! Тётя Зина, сидевшая в углу с платком в руках, подняла голову: — Людочка, ты бы села. — Не сяду! — Людмила резко развернулась. — Ты знала, тётя Зина? Знала и молчала? — Я много чего знала. И молчала. Потому что не моё дело. Валентина наконец повернулась. Посмотрела на сестру — на её новое пальто, на сапоги на каблуке, на причёску, которую явно делали не вч

— Нина, это не твоё дело — кого мой сын в дом приводит! Валентина Сергеевна шваркнула сковороду на плиту так, что масло плеснуло на стену. Соседка Нина, которая пришла за щепоткой соли и осталась, как обычно, на час, поджала носик. — Валь, ну я же не про то. Я просто говорю: откуда она взялась вообще? Никто не знает её. Ни родни, ни прошлого. Как гриб после дождя. — Антон сам разберётся. Взрослый мужик. — Взрослый! — Нина фыркнула. — Таких взрослых на каждом углу ловят. Глазки, волосики, улыбочка — и всё, поплыл. А ты потом с ней на одной кухне стоять будешь? Валентина промолчала. Она и сама об этом думала. Четыре месяца назад сын привёл Катю — тихую, вежливую, с большими серыми глазами. Принесла торт, назвала Валентину Сергеевну по имени-отчеству, спросила, не нужно ли чего. Всё вроде правильно. Вот только правильность эта и раздражала. Слишком гладко. Слишком аккуратно. Будто по инструкции. — Пирог у тебя подгорает, — сказала Нина. — Не подгорает. — Ну-ну. Когда соседка ушла, Валент

— Это что такое?! — Нина Васильевна швырнула на стол распечатанный конверт. — Ты мне объяснишь, что за женщина тебе пишет?! Антон поднял глаза от тарелки. Медленно. Вилка замерла на полпути. — Мам, ты в моей почте копалась? — В моём доме нет чужих тайн! — она ткнула пальцем в конверт. — Отвечай! — Это Рита. Она просто написала про встречу выпускников. — Просто написала! — Нина Васильевна фыркнула так, что занавеска на кухне дрогнула. — Ты думаешь, я слепая? Там три листа! Про какую встречу три листа пишут?! Антон отодвинул тарелку. Встал. Взял конверт, не глядя на мать, вышел в коридор. — Куда пошёл?! Я с тобой разговариваю! Дверь в его комнату закрылась. Тихо. Что было хуже, чем если бы хлопнула. Нина Васильевна опустилась на табурет. Смотрела на недоеденный борщ. Потом встала, убрала тарелку в раковину, открыла кран — и долго держала руки под водой, хотя посуды больше не было. Рита появилась в их жизни три года назад. Антон привёл её на день рождения матери — тихую, с косой через пл

— Мам, я тебе говорила — не трогай мои вещи! Настя влетела в кухню, держа в руках смятую квитанцию. Лицо красное, голос звенит. — Какие вещи? — Валентина Николаевна, не оборачиваясь, продолжала мыть тарелку. — Я на твоём столе бумажку нашла, положила в стопку. — В какую стопку?! Это счёт за интернет, мне завтра платить! — Ну и заплати. Делов-то. — Мама. — Настя остановилась у холодильника. — У меня больше нет работы. Тарелка зависла над раковиной. Валентина Николаевна медленно повернулась. — Как нет? — Так. Нет. Контракт закончился, новый не продлили. Ещё в пятницу сказали. — И ты молчала три дня? — Я думала, само как-нибудь... — Само! — Тарелка грохнула об раковину — не разбилась, но звук был что надо. — Тридцать четыре года, а всё «само»! Это откуда у тебя такое? Настя прислонилась к холодильнику. За окном накрапывало — серо, по-ноябрьски, без просвета. — Не кричи. — Я не кричу, я разговариваю. — Валентина Николаевна вытерла руки полотенцем, бросила его на плиту. — Там хоть что-то о

— Надюша, солнышко, а почему у тебя занавески такие? Бабушка моя, покойница, говорила: в доме без нормальных занавесок — не дом, а проходной двор. Надежда стояла у плиты и помешивала суп. Медленно. Очень медленно. — Занавески новые, Зинаида Павловна. Мы с Витей сами выбирали. — Новые! — Свекровь фыркнула так, что со стола слетела салфетка. — Новые, да бесстыжие. Просвечивают насквозь. Соседи всё видят! — Третий этаж. Соседям снизу видно только потолок. — Ты мне не дерзи! Я тебе в матери гожусь! Виктор вошёл в кухню, уже в пиджаке, с портфелем. Глянул на мать, потом на жену. Молча полез в холодильник. — Вить, — не унималась Зинаида Павловна, — ну скажи ей про занавески. Это же срам! — Мам, занавески нормальные. — Нормальные! Воспитал тебя я, а понимания — ноль. — Она уселась на табурет, сложила руки на коленях. — И вообще. Надя, почему в прихожей тапки стоят не по парам? Я с утра споткнулась. — Это Витины тапки. — Витины! — Свекровь повернулась к сыну. — Твои тапки стоят криво. Скажи ж

— Ты вообще думала, когда соглашалась?! — Зинаида Павловна швырнула сумку на пол прямо в коридоре. — Это не квартира, это курятник! Здесь и кошке тесно! Наташа не ответила. Прошла на кухню, поставила чайник. — Я с тобой разговариваю! — мать протиснулась следом, задев бедром угол холодильника, охнула. — Вот! Вот тебе и квартира! Я уже синяк заработала! — Мама, аккуратнее. — Аккуратнее?! Тут негде быть аккуратнее! Куда ни повернись — везде что-нибудь торчит! Наташа достала две кружки. Кухня была маленькая, это правда — стол у стены, два стула, холодильник почти вплотную к плите. Но Наташа уже привыкла. Три месяца — и привыкла. — Сколько вы за это платите? — Зинаида Павловна обвела взглядом потолок с жёлтым пятном у трубы. — Нет, ты скажи мне. Сколько? — Тридцать пять. — Тридцать пять тысяч?! — мать села на стул, и стул скрипнул так, что оба замолчали. — За эту конуру? — За эту квартиру. Центр, мама. Метро в пяти минутах. — Да мне плевать на метро! Ты живёшь как... — Зинаида Павловна пои

— Всё, Колька. С сегодняшнего дня — ни копейки. Виктор Семёнович поставил кружку на стол так, что чай плеснул на клеёнку. Сидел и смотрел на сына. Ровно. Без крика. Николай поднял голову от телефона. — Пап, ты серьёзно сейчас? — Серьёзней некуда. — И с чего вдруг? — Не вдруг. Я три года жду, когда ты сам разберёшься. Не дождался. Николай отложил телефон. Потянулся к холодильнику, открыл, закрыл. Там было пусто — он это и так знал. Снова сел. — Пап, у меня сейчас сложный период. — У тебя всегда сложный период. В двадцать семь лет. — Ну вот опять начинается… — Ничего не начинается. Я просто сказал тебе факт. — Виктор Семёнович взял кружку, сделал глоток. — Я в твои годы уже дом строил. Мать твою на руках носил. Ты знаешь это. — Знаю, пап. Ты мне об этом раз сто рассказывал. — Сто первый, значит. Николай встал, прошёлся по кухне. Остановился у окна. За стеклом — типичный двор: лавочки, тополя, чья-то машина криво припаркована у бордюра. — И что мне теперь делать? — Работать. — Я работаю!

— Значит так, Надюша. Пока ты тут в своём декрете прохлаждаешься, я буду жить в большой комнате. Мне так удобнее. Сама с детьми ютись где хочешь. Зинаида Павловна поставила чемодан прямо посередине коридора и огляделась с видом хозяйки, которая наконец-то вернулась в своё законное владение. Надя замерла у плиты. Младший — восемь месяцев — висел на руке, старший крутился под ногами с машинкой. — Вы сказали, на неделю приедете. Погостить. — Планы меняются. — Свекровь прошла мимо, даже не сняв сапоги. — Где Дима? Почему сам не встретил? — На работе. До шести. — До шести! — Зинаида Павловна фыркнула, распахнула дверь в большую комнату, окинула взглядом. — Тут ваши вещи зачем? Убери. К вечеру чтоб пусто было. Надя переложила Ваньку на другую руку. — Зинаида Павловна, это наша комната. Мы тут спим. — Спали. — Она сказала это так, будто поставила печать. — Теперь я тут буду спать. У меня спина, мне простор нужен. А вы молодые, вам и на диванчике ничего. Старший — Петька, пять лет — дёрнул ма

— Это что такое?! — Зинаида Павловна сунула нос прямо в кастрюлю. — Это ты называешь окрошкой?! Марина не обернулась. Продолжала резать колбасу — ровными кубиками, аккуратно, как любила. — Здравствуй, Зинаида Павловна. — Здравствуй, здравствуй. Я спрашиваю: это что?! — Окрошка. — Окрошка! — Свекровь всплеснула руками так, что зацепила полотенце с крючка. Полотенце упало. Она не подняла. — На кефире?! Ты делаешь окрошку на кефире?! — На кефире. Так вкуснее. — Кому вкуснее?! Тебе?! А Серёжа? Ты спросила Серёжу? Серёжа с детства ест на квасе! Я ему всю жизнь на квасе делала! Марина отложила нож. Повернулась. — Серёжа сам попросил на кефире. В прошлом году. Сказал, что так легче. Зинаида Павловна замолчала на полсекунды. Ровно на полсекунды. — Ты ему в голову вложила! Он никогда такого не говорил! — Говорил. — Не говорил! — Зинаида Павловна, он взрослый человек. Ему сорок два года. — И что?! Что — сорок два?! Я его мать! Я лучше знаю, что он любит! Марина взяла картошку. Начала чистить. С