Рая Ярцева

В начале перестройки, когда жизнь ломала людей, как сухую ветку, Оля с сыном вернулась на Урал из солнечной Средней Азии. Мать, Нина Ивановна, встретила беглянку богатым столом. Пока десятилетний внук, рослый и смуглый, как отец-азиат, уплетал пироги, мать не выдержала первой: — Ты уверена, дочь? Круто-то как жизнь переломила. Сына отца лишила. Там — тепло, фрукты, а у нас через месяц зима, метели. Очухаешься? Оля отложила ложку, и слёзы брызнули из глаз, как горох из прохудившегося мешка: — Не могу я больше, мама! Терпела, терпела… Всю грязную работу делала, а они меня, русскую, за человека не считали! А когда этот… Самшит… привёл вторую, молодую, мусульманку, я только документы в узел да сына — и бегом. Чтоб не видеть, как он на неё смотрит! Нина Ивановна обняла дочь за плечи: — Не реви. Прорвёмся. Хорошо, бабушкина квартирка осталась. Заселяйтесь, а я всегда подмогну. Они были похожи: обе небольшого роста, кареглазые, с поволокой, и обе — шустрые. Нина Ивановна только вышла на пенси

Клава галопом бежала в магазин, оставив малолеток дома. Муж был на работе, а в доме не оказалось ни молока, ни хлеба. Родители Клавы жили в другом районе города и не могли помочь с маленькими детьми — они сами работали. Клава наказала старшей дочери, пятилетней Кате, как вести себя со спящей двухмесячной сестрой. Младшая, Есения, мирно посапывала в кроватке — мама недавно её покормила. Катя кивала, слушая мамины наставления: не шуметь, никого не бояться, дверь не открывать. Долетев до магазина (он находился во дворе дома) и выбрав всё необходимое, Клава вынуждена была отстоять внушительную очередь в кассу. Сердце гулко колотилось в груди, когда она поднялась на свой этаж без помощи лифта — дом был новый, и лифт ещё не включили. Ходили слухи, что его нарочно не запускают, чтобы жильцы затаскивали мебель на себе, избегая поломки. Клава подошла к двери своей квартиры, сунула ключ в замочную скважину и не успела повернуть, как дверь сама распахнулась. Заглянув в прихожую, хозяйка услышала

Восьмидесятые годы. Север нашей страны. Наталья зашла с мороза домой. День выдался не очень холодным — всего градусов тридцать, но стоял какой-то липкий туман. Ныли ноги и поясница: она успевала трудиться на двух работах. Мало того что Наташа работала страховым агентом, так ещё помогала обрабатывать склады от пожара, таская тяжеленные фляги с жидкостью для пропитки. В комнате барака было тихо. Дочь Саша сидела рисовала свои бесконечные рисунки в альбоме. Подруга-квартирантка Люся лежала на диване с книгой — старалась казаться начитанной. — Саш, ты могла бы и мне рыбы немного оставить, так есть хочется, — сказала Наташа дочери. Та с ответом не задержалась: — Мам, я, может, и оставила бы, если бы мне самой хоть что-то досталось с той большущей сковородки! Сегодня папа на обед домой приходил! Она посмотрела на мать в упор своими большими голубыми глазами. Наталья удивилась: муж обычно обедал в профилактории. В углу комнаты она заметила пустую бутылку из-под дорогого вина. «Не один же муж

Деревушка жалось к обрывистому берегу реки, которая уходила вниз так глубоко, что казалось — туда можно смотреть только с опаской. Огороды сползали к воде под таким углом, что бабы на прополке держались друг за друга, чтобы не покатиться кубарем. Здесь, в Перекосе, всё было наклонным: и земля, и судьбы. Шура выскочила с картонной фабрики, на ходу вытирая руки о замызганный фартук. Начальница скрипнула зубами, но отпустила — полчаса, не больше. Картонная фабрика работала на макулатуре, её горы лежали у складов и даже на железнодорожной станции в семи километрах. Для своих работников построили посёлок — два десятка казённых одноэтажек на два хозяина. Там и жила старшая Шурина дочь, Лида. Девица двадцати с небольшим, высокая, светловолосая, всё при ней — только вот царя в голове не держала. Школу кое-как дотянула, учиться дальше не пошла, работать не рвалась. А теперь ещё связалась с ленинградским ссыльным. — Мать, ты только на него посмотри, — вздыхала соседка Нюрка. — Вылитый артист и

Наташа лихо подкатила к дому двоюродной сестры на своей малолитражке и быстро выгрузила из багажника многочисленные пакеты. Выйдя замуж в Екатеринбурге — и считая этот брак удачным — она сразу сделалась щедрой для своей родни. Впрочем, это была не столько забота, сколько желание пустить пыль в глаза. Муж владел несколькими торговыми точками на базаре, дело шло бойко. В своём городе, что в ста километрах от областного центра, Наташа жить не хотела — её постоянно тянуло в «цивилизацию». Родив дочь от случайного знакомца и бросив девочку на воспитание собственной матери, Наташа принялась энергично искать мужа. И нашла: здоровенный детина с грубым, точно топором тёсаным лицом. Его отец был родом из крымских татар. Парню приглянулась высокая натуральная блондинка. Жили они в квартире мужа — жильё было записано на старика- свёкра. Когда Наташа уже была на последних сроках, они наконец расписались. Она немедленно вызвала мать — нянчить новорождённого Мишку. Мать делала в доме всю чёрную работ

Город на Среднем Урале встречал весну тяжело. Перестройка выстудила души, словно уральские морозы — промёрзшие насквозь хрущёвки. Снег на тротуарах лежал уже не празднично-белым, а каким-то сизым, больным — смесь песка, золы и людского отчаяния. За дымчатой пеленой угадывались сопки, и вечный сосновый бор на горизонте казался чёрной щетиной на обветренном лице земли. Шёл второй день судебного заседания. Судили женщину тридцати пяти лет. Посреди зала, в клетке, сидела мать троих детей, беременная четвёртым. Ирина — так звали ту, что ещё недавно ходила по нашему подъезду, будто по своим владениям. В зале суда я услышала много нового. Оказывается, она обманывала не только честных граждан, но и целые организации. И это стало её ошибкой. Накануне Восьмого марта она явилась в промтоварный магазин — от имени работницы горисполкома, которую назвала по фамилии. Набрала товару на огромную сумму, якобы на подарки. Предварительно позвонила туда же, чужим голосом, назвала пару фамилий, пообещала пе

За окнами суда стоял уральский июль — тяжёлый, влажный, с низким небом, которое давило на крыши пятиэтажек. Зелень во дворах казалась неестественно яркой, почти ядовитой, но пахло от неё сладко и тревожно, как перед долгой грозой. Мы толпились на крыльце, ждали «воронка». Воздух был настоян на пыли, дешёвых сигаретах и той особой нервной горечи, которая всегда сопутствует чужим деньгам и разбитым надеждам. Машина подъехала ровно в десять. Из тёмного нутра «воронка» вывели её — симпатичную тридцатипятилетнюю женщину с простым, даже невыразительным лицом. Губы накрашены, глаза подведены синим карандашом, на руках — наручники. Она обвела потерпевших насмешливым взглядом, никого не боясь. Подруга по несчастью, Ольга, зашептала мне в ухо. У неё короткая стрижка крашенных в белый цвет волос, быстрые карие глаза, за спиной — юридическое образование и работа в детской комнате милиции. Теперь она на пенсии продаёт косметику. Она сказала:- Эту Ирину пинками с нар подняли, чтобы везти в суд! Она

Времена СССР я вспоминаю не ностальгией, а скорее запахом борща на военном аэродроме. Я работала поваром в офицерской столовой. Мне тогда дали в помощники двух солдат-срочников — шустрых ребят, с ними мы управлялись со всеми котлами. Сами знаете: будет вкусно, если все продукты по норме в котел положить, ни граммом меньше. Нас тогда не хвалили, но и не ругали — а это лучшая оценка для армейского повара. Аэродром прятался в пяти километрах от города. Рядом, у самого леса, стояло длинное двухэтажное общежитие для офицерских семей. Второй этаж украшал общий балкон — он тянулся вдоль всего здания, выходя прямо видом на сосны. Сушились простыни, висели половики, по утрам пахло кофе и детскими кашами. Жизнь текла тихая, почти домашняя, если не считать рева истребителей над головой. Однажды в гарнизон прибыл молодой лётчик Сергей с женой Светланой и годовалым сыном. Их поселили на втором этаже. И тут я должна вам сказать: Света была красавицей редкой породы. Светлые волнистые волосы, лицо кру

Когда мы слышим об обманутых дольщиках, кого это не коснулось, тому кажется, что беда где-то далеко. А некоторые даже предполагают: у людей были лишние деньги, вот они их и вложили от нечего делать. Тоня шла по аллее в своём родном городе на Урале. Под её ногами шуршали жёлтые листья, небо ярко голубело в вышине, и было тепло — как зимой в Краснодаре. Она только что переехала оттуда. Денег по суду дали ровно столько, что хватило на покупку крошечной комнаты в семейном общежитии на окраине. А ведь они с сыном вложили в долевое строительство в Краснодаре всё, что имели, включая её уральскую двушку. Тоня писала оттуда подругам: — Квартира будет огромная. Две спальни, просторная кухня, большущая гостиная, два санузла — в одном ванна, в другом душ. Всё пошло прахом, когда стройка встала, а подрядчики растворились в неизвестном направлении. Но больше всего Антонину подкосило другое. В пандемию её сына не стало. Тоска поселилась в сердце навсегда. Алёша с детства рос одарённым. После институт

В тот год балтийское лето выдалось щедрым на тепло. Июльские дни тянулись долго, наполненные тем особенным, чуть меланхоличным светом, который бывает только здесь, между сосновыми борами и дюнами. Воздух пах янтарем, нагретой хвоей и далекой соленой свежестью залива. По ночам белая полоса на горизонте не исчезала совсем — словно сама природа не решалась заснуть, погружая мир в прозрачные сумерки. Но Полина, сидя у окна своей квартиры в Калининграде, замечала эту красоту лишь краем сознания. Сердце её жило другой, вымоленной за долгие годы одиночества мечтой. У Полины сын уже получил паспорт. Он очень вытянулся ростом — весь в отца. Муж её ушёл из дома, когда мальчику было три года: просто пошёл за хлебом и не вернулся. Сейчас Поля решила, что надо налаживать свою личную жизнь. Хотелось почувствовать себя замужней, может быть, родить ребёнка — возраст ещё позволял. Но как это сделать, она не знала. По ресторанам и барам не ходила, на работе в бухгалтерии — одни женщины. Пришлось обратит