Типичный Карамзин

В самом центре Москвы, в здании Госплана, в тихом кабинете немолодой счетовод перекладывал бумажные карточки. Армия конторских служащих по всей стране делала то же самое: складывали, умножали, переносили цифры из одной ведомости в другую. Советская плановая экономика тонула в бумаге. Чтобы свести годовой баланс народного хозяйства, требовался труд целой армии специалистов. В этой удушающей атмосфере родилась идея, опередившая время на десятилетия, проект, который мог стать нервной системой огромной страны, но так и остался чертежом. Плановая система требовала астрономических объемов вычислений. Каждый завод, каждый колхоз, каждое министерство гнали в столицу отчеты. Свести их воедино без ошибок становилось все труднее. Виктор Глушков подсчитал: ежегодно советские плановые органы выполняли до 200 миллиардов операций калькуляции. Если сохранить бумажную технологию, к концу семидесятых годов понадобилось бы почти 5 миллионов плановых работников. Содержать такую орду было бы дороже любог

Денежная реформа 1961 года перечеркнула старые купюры и принесла новые, легкие, с привычным советским гербом. Государственный банк СССР объявил: рубль отныне содержит 0,987412 грамма чистого золота. Цифра звучала гордо и незыблемо. Однако стоило человеку сжать в кулаке эту бумажку, и она начинала жить по совершенно иным законам, ускользая от любых формул. На один и тот же рубль можно было купить пять буханок хлеба, но нельзя было получить и двадцати центов. Вопрос не в том, сколько он стоил, а в том, сколько у него было лиц. Почему же при всей видимой простоте советский рубль оставался величиной неуловимой, как тень на стене? Ответ прячется в самой сути плановой системы, где власть определяла не только цену товара, но и цену денег, отрывая их от живого пульса мирового рынка. Официальный курс, тот самый, что печатался в газетах и служил основой для внешнеторговых расчетов, держался с каменной твердостью. В 1980 году за 1 доллар США давали 64 копейки, в 1985-м 70 копеек. Рубль был объяв

В СССР с тараканами боролись всем государством. Всерьёз. Научные институты, санитарные станции, химические заводы — вся мощь плановой экономики была брошена на рыжего прусака. Но вышло так, как вышло. Советский человек заходил на коммунальную кухню. Щёлкал выключатель. И в тот же миг коричневые ручейки разбегались в стороны, прячась под отставшими обоями, за газовой плитой, в щелях рассохшихся половиц. Их было много. Очень много. С ними пытались справиться тряпкой и тапком, потом шли за баллончиком в хозяйственный магазин, а после вызывали дезинфектора из санэпидемстанции. И всё повторялось снова. Потому что враг оказался не прост. Он оказался вечен. К началу 1930-х годов в Москве уже работал специализированный институт, который позже получил название Центральный научно-исследовательский дезинфекционный институт Наркомздрава СССР. В его лабораториях кипела работа. Здесь целенаправленно разводили колонии тараканов — чтобы травить их, испытывать новые яды, сравнивать действенность сост

В огромной стране, раскинувшейся на одной шестой части суши, мало кто догадывался, что часы истории уже отсчитывают последние мгновения великой державы. Утро 19 августа 1991 года началось для миллионов советских людей не с гимна и не с производственной гимнастики, а с тревожного сообщения по радио: в стране введено чрезвычайное положение, а президент Горбачёв по состоянию здоровья отстранён от власти. Власть в свои руки взял Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП). Кто эти люди? Чего они хотели? И как за какие-то трое суток рухнула страна, казавшаяся незыблемой? Давайте, минута за минутой, проследим за хроникой тех роковых дней. Историки до сих пор спорят о том, когда именно созрел заговор. Но достоверно известно, что 17 августа на секретном объекте КГБ, носившем кодовое название «АБЦ», собрались люди, чьи имена вскоре узнает вся страна. Вице-президент Геннадий Янаев, глава КГБ Владимир Крючков, министр обороны Дмитрий Язов, министр внутренних дел Борис Пуго, премье

На кухонной полке советской квартиры жила книга с золотым тиснением на обложке. Пухлая, тяжёлая, она открывалась как дверь в другой мир. Там, на глянцевых страницах, стояли накрытые столы: горки чёрной и красной икры, запечённые осётры, крабовые котлеты под майонезом, корзины с ананасами. А за окном той кухни стояла очередь за хлебом. Называлась книга скромно: «Книга о вкусной и здоровой пище». В ней не было ни слова лжи. Все описанные продукты в СССР существовали. Осетрина была. Крабы были. Икра была. Только вот для кого и где, книга тактично умалчивала. 1938 год. Нарком пищевой промышленности Анастас Микоян только что вернулся из поездки по Соединённым Штатам. Конвейерные колбасные заводы, фабрики мороженого, консервы в каждом доме, горчица в тюбиках: всё это произвело на него впечатление человека, впервые увидевшего цирк. По возвращении Микоян развернул масштабную кампанию. Он открыл заводы мороженого, наладил советское шампанское, запустил сеть магазинов «Гастроном» с красивыми вит

Трудно даже вообразить, что простые синие штаны могли стоить дороже холодильника, а за право их носить люди были готовы рисковать свободой. Но именно так жил Советский Союз. Когда в 1957 году на Всемирном фестивале молодежи и студентов москвичи впервые увидели иностранцев в джинсах, никто и подумать не мог, что эти рабочие брюки превратятся в символ инакомыслия и главную валюту подпольного рынка. Заокеанские «ливайсы» стали для советского человека не просто одеждой. Они стали пропуском в другую реальность, которая манила своей недосягаемостью. Все началось с рабочей формы американских золотоискателей. В СССР же деним обрел совершенно иной смысл. Настоящие Levi's, Lee или Wrangler не лежали на полках универмагов. Их привозили из-за границы дипломаты, артисты, спортсмены и моряки, которые «ходили в рейс» и были ходячими бутиками. Любая поездка за рубеж автоматически превращала человека в потенциального миллионера, ведь даже одна пара брюк, привезенная в Союз, могла обеспечить безбедно

В советское время существовали целые города, которых не было ни на одной карте. Для всего мира это была глухая тайга, пустыри и безымянные просеки. Но за рядами колючей проволоки, под бдительным оком вооружённой охраны, день и ночь кипела жизнь, от которой зависела судьба всей планеты. Туда, в эту неизвестность, уходили лучшие умы страны. Молодые физики и математики, инженеры и конструкторы. Они ехали не за славой и не за богатством (хотя и это, конечно, было). Они ехали, потому что понимали: решается вопрос жизни и смерти их Родины. В американских пустынях уже взорвали первые атомные бомбы, и монополия на эту чудовищную силу была в руках вероятного противника. Так рождались ЗАТО (закрытые административно-территориальные образования). Целые миры, спрятанные от посторонних глаз. В послевоенные годы в СССР начали появляться на свет особые города. У них не было привычных имён, только кодовые обозначения: Арзамас-16, Свердловск-44, Красноярск-26, Челябинск-70. Эти цифры ничего не означал

В одной из комнат подмосковных Горок, в двух шагах от кабинета самого Ленина, с раннего утра до поздней ночи хлопотал худой усатый человек в белом колпаке. Тверской крестьянин, прошедший школу лучших петербургских ресторанов, он готовил завтрак, обед и ужин для семьи Ильича, а позже, уже при новом хозяине Кремля, держал в руках сковородку, от которой зависела жизнь вождя миллионов. Одна щепотка порошка (и история СССР пошла бы иным путём). Но Спиридон Иванович Путин за полвека у плиты не дал повода ни для единого подозрения. Почему именно ему доверили кормить Ленина, Крупскую, Сталина, Хрущёва и Фурцеву, и как был устроен тот самый порядок, при котором отравить главу государства становилось делом почти невыполнимым? Спиридон родился 19 декабря 1879 года в деревне Поминово Тверской губернии, в большой крестьянской семье. Отец Иван Петрович Путин пахал землю, мать Прасковья Матвеевна вела хозяйство. Род Путиных уходил корнями к далёкому Якиму Никитичу, умершему ещё в XVII веке, и все п

Бюрократический лабиринт СССР, ведущий к радиоэфиру, напоминал полосу препятствий. Песня должна была угодить не слушателям, а чиновникам. Иначе могла разделить судьбу песни «Враги сожгли родную хату» (её изъяли из репертуара в 1949 году, как только крутить по радио начали, а вернули лишь спустя 11 лет). Тот, кто вырос в Советском Союзе, помнит: чтобы новая песня зазвучала из всех динамиков, одного таланта было мало. Вся музыкальная жизнь страны находилась под жёстким колпаком. У этой системы было конкретное имя (Главлит). Созданный в 1922 году орган занимался не только книгами и газетами: под его контроль попали киносценарии, тексты радиопередач, а также музыкальные и эстрадные выступления. За музыкальную «чистоту» напрямую отвечал Главрепертком. Этот комитет появился в феврале 1923 года. По постановлению Совнаркома ни одно произведение не могло быть допущено к публичному исполнению без его разрешения или разрешения его местных отделений (обллитов и гублитов). Сфера контроля постепе

1969 год. Первый полёт вокруг Луны, культовый вертолёт Ми-24, Брежнев с густыми бровями. И вдруг туалетная бумага. Казалось бы, мелочь. Но именно эта «мелочь» вскрыла главный порок плановой экономики: систему, где решения принимали чиновники, а не люди с их нуждами. А ещё показала, что в СССР было не так уж плохо с целлюлозой. Проблема была не в сырье, а в том, на что его тратили. В начале века царская Россия закупала туалетную бумагу за границей для элиты. При советской власти традицию прервали. Дескать, пережитки капитализма. Но дело было не только в идеологии. После революции страна потеряла западные территории, где выпускалась треть всей бумажной продукции. Каждую бумажную фабрику приходилось восстанавливать с нуля. Так что целлюлоза пошла на другое: газеты, журналы, агитплакаты, книги. Их печатали миллионными тиражами. Идеология требовала жертв, а простые советские люди в своих нуждах пользовались тем, что было под рукой. Иностранцев пугала даже газетная краска: в ней содержался