Эдвард Радзинский

25 ноября 1741 года стояла очень холодная снежная ночь. По набережной к тогдашнему Зимнему дворцу двигались ее сани, окруженные тремястами гвардейцами-преображенцами. На запятках – два важнейших сановника ее будущего царствования, в ту пору жалкие камер-юнкеры ее жалкого двора, Михаил Воронцов и Петр Шувалов. В санях – Лесток и она. /Будущая императрица Елизавета Петровна/ Сзади ехали вторые сани. В них – ее любовник Алексей Разумовский, Александр Шувалов, брат Петра, и старик учитель музыки… В это время посланные отряды гвардейцев уже арестовывали главных соратников правительницы – канцлера Михаила Головкина, фельдмаршала Миниха, Рейнгольда Лёвенвольде. Два десятка гвардейцев отправились к Остерману… Наконец ее сани приблизились к Зимнему дворцу. У Адмиралтейской площади, боясь вызывать шум, она сошла с саней и с трудом пошла по выпавшему глубокому снегу. Грюнштейн испугался, что дело опасно затягивается. Он приказал гвардейцам, и они понесли ее на руках. С Елизаветой на руках они по

Павел I верил в абсолютную силу самодержца. Он жаждал управлять всем — запрещая. Он управлял танцами («запрещение танцевать вальс»), одеждой («запрещены сюртуки с разноцветными воротниками и обшлагами» — повелел, чтоб они были одного цвета), внешностью («запрещение всем носить широкие большие букли», «запрещение носить бакенбарды») и даже звуками («запрещено, чтобы кучера и форейторы, ехавши, кричали»). Гордо заявлял шведскому послу: «В России нет важных лиц, кроме того, с которым я говорю и пока я с ним говорю». Но властелин миллионов подданных, хозяин обширнейшей империи забыл историю: его самовластие было ограничено. Не конституцией, не парламентом, но — удавками гвардейцев. Забыл он открытие своей матушки. Будучи наследником престола, в своем дворце в Гатчине Павел создал свое карманное войско, как когда-то его убиенный отец Петр III. Его гатчинцы были воспитаны на той же строгой прусской дисциплине. И строгость гатчинской дисциплины Павел начал вводить в изнеженную екатерининскую

«Уйдя из театра, сам того не понимая, я в нем остался. И дело даже не в том, что я не смог не писать пьесы. Оказалось, все это время я создавал свой театр. И это совсем другой театр, где нет привычного диктата режиссера, где нет актеров. Нет ни их Величеств, ни их Высочеств… Есть только он – режиссер, драматург, актер в одном лице. Странный человек-оркестр. Мой театр – театр Истории. В начале 90-х я впервые выступил на ТВ. – Вы понимаете, что вы отважились читать лекцию перед миллионами, – спросил меня после первой передачи известный историк. Он не понимал – миллионы лекции не слушают. На самом деле это была не лекция – это был все тот же театр. Театр мучительный. Ибо, не дай вам Бог, в этом театре приготовить текст, выучить его наизусть. Тогда все, действительно, превратится в лекцию. А это – смерть эмоции. Этот театр рождается на глазах зрителя. Он –импровизация. Он вечное для меня «воображение реальнее реальности». На глазах невидимых сотен и сотен тысяч я обязан за сорок минут соч

«104 страницы про любовь» я в общем-то, считаю первой своей пьесой. Когда вы пишете правду, очень важно, чтобы вам повезло с героем. Мне повезло с героиней. Для меня она была в какой-то мере «князем Мышкиным» в юбке. Писал я эту пьесу больше для себя, без всякой надежды что ее поставят. И начиналась она по тем временам непозволительно: молодой человек знакомится в кафе с девушкой, приводит ее к себе домой. И, как солнечный удар, – их первая ночь, потом утро. … Утром он весело прощается с нею – уходит очередная случайная девушка. Он видит в окно, как она идет по двору своей танцующей походкой. Но когда она уходит, комната становится пустой. Он чувствует безмерную тоску и пустоту. И подушка пахнет ее волосами… Так начинается их история. Начинается как бы с конца – с обладания… И уже потом они оба попадают, как под поезд, в эту мучительную любовь. Ибо все их прошлое, легкость связей, молодая радость необязательности – все прежнее мстит им. Я отнес пьесу в Театр Ленинского комсомола. Дирек

Это не переосмысление и не реконструкция: перед вами оригинальное интервью Эдварда Радзинского журналу «Работница» 1987 года, сохранившее интонации, смыслы и даже паузы времени, которое уже стало историей. «А сейчас мы предоставим слово драматургу Эдварду Радзинскому. Всю жизнь он пишет о женщине, и поэтому наш первый вопрос такой: — Эдвард Станиславович, почему вы, мужчина, пишете о представительнице другой половины человечества? И что бы вы делали, если бы были женщиной? — Захотел бы стать мужчиной. Так жить значительно проще, безопаснее, удобнее. Эгоизм мужчины никого не удивляет, в то время как у женщины он всех возмущает. Ещё есть целый венок отрицательных качеств, которые невозможны для женщины, но удобны для мужчины. Так что, если бы я был женщиной, я очень хотел бы стать мужчиной. А писать о женщине очень трудно. Это, наверное, то же самое, что описывать жизнь на других планетах. Ибо женщина — существо фантастическое, предназначение — создавать новую плоть, и поэтому в ней так

Каждый день самая большая в мире страна просыпалась с его именем на устах. Каждый день его имя звучало по радио, гремело в песнях, смотрело со страниц всех газет. Это имя, как величайшую награду, присваивали заводам, колхозам, улицам и городам. С его именем шли на смерть солдаты. Сталинград во время войны истек кровью, земля превратилась в коросту, начиненную снарядами, но город, носивший его имя, не был сдан врагу. Во время устроенных им политических процессов жертвы, умирая, славили его имя. И в лагерях, где миллионы загнанных за колючую проволоку поворачивали вспять реки, возводили города за Полярным кругом и гибли сотнями тысяч — они свершали все это под его портретами. Его статуи в граните и бронзе высились по необозримой стране. Гигантская статуя Сталина стояла на Волго-Доне — очередном канале, построенном его заключенными. Однажды смотритель, следивший за статуей, с ужасом обнаружил, что птицы во время сезонных перелетов полюбили отдыхать на голове статуи. Нетрудно представить,

14 февраля отмечается День книгодарения, день любви к книгам и чтению! Для наших подписчиков, мы публикуем главу из книги Эдварда Радзинского «Николай II». Читайте, делитесь впечатлениями в комментариях — и, конечно, дарите книги тем, кого любите! ❤ «Там, у окна, в Кобургском замке» (Продолжение дневника молодого человека) В начале 1894 года стало ясно: жить Александру III оставалось недолго. Видимо, это было следствием того ужасного крушениям поезда в Борках — он получил тогда ушиб, который развился в смертельную болезнь почек. Надо было срочно готовить брак наследника. Внезапная смертельная болезнь императора закончила игру с участием Маленькой К. (Матильдой Кшесинской). Заработали дипломаты, — пошла непрерывная переписка между Петербургом и Дармштадтом. В апреле в Кобурге была назначена свадьба брата Аликс — Эрни с Саксен-Кобургской принцессой Викторией-Мелиттой (в семье ее звали Даки). Император Вильгельм II, английская королева, бесчисленные принцы съезжались в Кобург. На пороге

В то время, когда в Московском театре имени Моссовета репетировалась моя пьеса «Турбаза», в журнале «Новый мир» была напечатана «Повесть о Сонечке» Марины Цветаевой. И телефоны в Москве были буквально раскалены. Интеллигентные люди, которые тогда имели привычку обязательно читать «Новый мир», звонили друг другу… Помню, как я читал повесть – пугающее извержение любви, казавшееся столь странным в 70-х – в пуританское, торжественно-глухое время. И все вспоминал, как в чьих-то мемуарах прочел забавное: Цветаева (тогда еще для всех – Марина, ей было шестнадцать лет) лежала в Коктебеле на июльском раскаленном пляже. В те допотопные времена на коктебельском пляже часто находили камни-сердолики с тайным розовато-голубым огнем. И Марина кокетливо сказала коктебельскому гуру – поэту Волошину: – Я полюблю того, кто принесет мне самый прекрасный камень. – О нет, все будет иначе, девочка, – печально ответил Волошин. – Ты сначала его полюбишь, потом он принесет тебе булыжник, вложит его тебе в рук

«Во время перестройки итальянское Радио и Телевидение (RAI) предложило мне написать пьесу о Моцарте. Пьеса была написана и показана в Италии. У нас она никогда не игралась, да я и не предлагал ее театрам - она была для меня слишком личной…» Из пьесы «Загадка Моцарта» Дневник барона Готтфрид ван Свитена. 1781-1782 годы (записано в Зальцбурге) Во время поездок в тихий Зальцбург к моему другу архиепископу я неизменно встречался с Леопольдом Моцартом. Он был отличный музыкант - придворный композитор зальцбургского архиепископа. И мы подолгу беседовали с господином Леопольдом о его сыне. И вот сейчас в воспаленном моем мозгу звучали наши беседы. Кстати, вспомнил! Старый Моцарт говорил мне: когда он читает письма своего мальчика, он тоже всегда слышит его голос... Клянусь, это была волшебная ночь, самая волшебная в моей жизни. Утро. Вернулся домой, с любопытством отыскал в Дневнике все записи бесед со старым Моцартом. Особенно примечательны показались две беседы. Привожу их с сокращениями. Л

Путешествие в завоеванный рай. Встретив весело новый год, 2 января 1787 года под гром салюта Екатерина II выехала из Петербурга. Осталось описание кареты Екатерины – точнее, дома Просветительницы на полозьях. В гигантской карете-доме были кабинет, спальня, конечно, библиотека, гостиная для бесед. Не забыты невинные удовольствия – ломберный столик для игры в карты… 13 великолепных лошадей везли это чудо. За каретой-дворцом следовал целый поезд – 14 огромных карет, 160 саней с кибитками и так далее. Нескончаемая вереница экипажей начала движение по необъятной Империи. Смоленск – Новгород Северский – Чернигов – Киев… Из Киева – на судах по Днепру. Потом опять в каретах – в Херсон, и, наконец, Крым… 5 тысяч 700 верст, из них 450 – по воде. Одна свита Императрицы с бесчисленной прислугой составляла две тысячи триста человек. В путешествии принимали участие европейские послы – австрийский, английский и французский. Послом Франции был один из блестящих вельмож века – граф Сегюр… В пути к ним