Mary

— Ну что за жизнь с тобой, а! — Игорь швырнул пиджак на спинку кресла так, что оно скрипнуло и чуть не опрокинулось. — Сижу на работе с утра до ночи, как проклятый, а дома что? Тишина и твоё умное лицо! Лена стояла у окна гостиной и смотрела на улицу. Внизу, у подъезда, двое мужиков разгружали какой-то фургон — неспешно, с перекурами, будто времени у них было навалом. Она почти завидовала этому спокойствию. — Толку от тебя ноль — ни денег, ни пользы! — продолжал Игорь, уже направляясь к холодильнику. — Подруга твоя Светка — и та мужу помогает, в офисе сидит, бумаги разбирает. А ты что делаешь целый день, объясни мне? Лена не ответила. Она просто отвернулась от окна и пошла на кухню ставить чайник. Не потому что хотела чаю. Просто нужно было куда-то идти, что-то делать руками — иначе она скажет то, что пока говорить не собиралась. На столе лежал её телефон экраном вниз. Там, в мессенджере, уже третий час ждал непрочитанным последний документ от юриста. Подтверждение. Финальное. Восемь м

— Слушай, ты вообще соображаешь, что несёшь?! — голос Тамары Викторовны был таким, что люстра над столом, кажется, чуть качнулась. — Ты в мою семью пришла, в мой дом, и думаешь, что можешь тут командовать?! Маша сидела на диване и молчала. Она давно научилась молчать именно так — не из трусости, а из расчёта. Пусть говорит. Пусть выговорится. Тамара Викторовна была из тех людей, которые сами себя заводят с пол-оборота и сами же гасят, когда топливо кончается. Главное — не подбрасывать дров. Гостиная в квартире свекрови была большой, но какой-то... придавленной. Тёмные шторы до пола, старый сервант с хрусталём, который никогда не используется, фотографии в одинаковых рамках вдоль стены — всё это создавало ощущение музея чужой жизни. Маша каждый раз, приходя сюда, чувствовала, как комната пытается её поглотить. — Ты слышишь меня вообще?! — Тамара Викторовна встала с кресла и прошлась по ковру, как адвокат перед присяжными. — Серёжа работает, обеспечивает семью. А ты что делаешь? — Я тоже

— Слушай, ты вообще в своём уме?! — Олег стоял в прихожей в пальто, даже не снял его. — Мне тридцать восемь лет, мне нужен сын! Нормальная семья, понимаешь? Не вот это вот всё! Лена как раз застёгивала молнию на сапоге — нагнулась, и вот так, снизу вверх, смотрела на мужа. На его раздутые ноздри, на галстук, съехавший набок, на это лицо, которое она знала уже двенадцать лет. — Олег, я только с работы. — Мне всё равно, откуда ты! — Он шагнул ближе, и в прихожей сразу стало тесно. — Я год жду! Год! Ты всё тянешь, придумываешь отговорки, то не готова, то не время, то карьера... Лена выпрямилась. Молния на сапоге так и осталась не застёгнута до конца. — Мне нужно поговорить с врачом. Я же объясняла. — Ты мне зубы не заговаривай! — Он почти кричал. — Либо ты рожаешь второго, либо я пересмотрю наши отношения. Всё. Я сказал. Хлопнула дверь в спальню. Из детской выглянула Соня — шесть лет, в пижаме с мишками, с полусонными глазами. — Папа пришёл? — Спи, — тихо сказала Лена. — Папа пришёл, всё

— Убирайся на все четыре стороны! Чтоб я тебя больше не видела в этом доме! Тарелка с грохотом встала на стол — не упала, нет, Римма Павловна умела делать всё с достоинством, даже скандалить. Она была из тех женщин, которые никогда не теряют форму: шестьдесят два года, волосы всегда уложены, халат — только свежий. Но сейчас в её глазах горело что-то нехорошее. Тёмное. Катя стояла у раковины и продолжала мыть чашки. Просто мыла. Одну за другой. Вода текла, пена пузырилась, а она смотрела в окно на крыши соседних домов и думала: ну и пусть кричит. Пусть. Это была их кухня — точнее, кухня Риммы Павловны, как та любила подчёркивать. Квадратов двенадцать, белый гарнитур с золотистыми ручками, на холодильнике магнитики из Турции и Египта — куда свекровь ездила с подругами каждое лето. Пахло луком и чем-то кислым. На подоконнике теснились горшки с геранью — штук восемь, не меньше. — Ты слышишь меня вообще? — Римма Павловна сделала шаг вперёд. — Слышу, — тихо ответила Катя, не оборачиваясь. —

— Куда собралась?! — голос Дениса ударил в спину, как кулак в стену. — Я тебя спрашиваю! Анна не обернулась сразу. Она стояла у зеркала в прихожей и застёгивала серёжку — маленькую, серебряную, в виде капли. Медленно. Спокойно. Или почти спокойно. — На работу, — ответила она, не поворачиваясь. — На работу она собралась! — он вышел из кухни с банкой пива в руке, в мятой футболке, которую, судя по всему, не снимал уже дня три. — Суббота, десять утра, и она — на работу! — У меня встреча с клиентом. — Ври больше. Анна наконец повернулась. Посмотрела на него — на этого человека, с которым прожила шесть лет. Когда-то он был другим. Или она просто плохо смотрела. — Денис, я приду вечером. Не надо скандала. — Я решаю, надо скандал или не надо! — он поставил банку на тумбочку прямо на её записную книжку, которая лежала там с вечера. — Эта квартира — не твоя территория для самовыражения. Это наш общий дом! Анна промолчала. Внутри она усмехнулась. Наш общий дом. Квартира досталась ей от бабушки —

— Убери свои вещи с моего стола! — Дмитрий не кричал — он чеканил слова, как гвозди забивал. — Это не помойка, это рабочее место! Нина подняла взгляд от ноутбука. На столе лежали её тетрадь, карандаш и пустая кружка. Три предмета. Дмитрий стоял в дверях кухни в пиджаке, который она же и отнесла в химчистку на прошлой неделе, и смотрел так, будто она разворотила весь дом. — Хорошо, — сказала она ровно. — Уберу. Она убрала. Взяла тетрадь, взяла карандаш, взяла кружку. Перешла в гостиную и села на диван. За окном шумел город, где-то внизу сигналила машина, жизнь продолжалась. Дмитрий появился через минуту. Галстук уже завязан, папка под мышкой — собирался на встречу с каким-то партнёром, о котором Нина знала ровно столько, сколько муж считал нужным рассказать. То есть почти ничего. — Кстати, — произнёс он, не глядя на неё, поправляя часы на запястье. — Я решил, что теперь бюджетом будет заниматься мама. Так правильнее. Она умеет считать деньги, не то что некоторые. Нина подняла голову. Во

— Мне вот интересно, — произнесла Вика, стоя посреди кухни с выражением человека, которому только что объявили войну, — когда вы в последний раз вообще спрашивали, удобно ли нам? Фаина Николаевна сидела за столом и помешивала чай с таким спокойствием, которое само по себе было оружием. Маленькая, аккуратная, в своём вечном кардигане в мелкую клетку — она умела молчать так, что молчание это давило на грудь. — Вика, ну что ты сразу в штыки, — сказал Костя, не отрываясь от телефона. — Тётя Галя с дядей Вовой всего на три дня. — Три дня! — Вика засмеялась, но смех получился нехороший. — Три дня в прошлый раз превратились в две недели. У меня до сих пор кофемашина на подоконнике стоит, потому что дядя Вова занял тумбочку своими вещами! Костя наконец поднял взгляд. Он знал этот тон жены — не кричащий, не истеричный, а тихий и очень опасный. Как давление перед грозой. За окном девятого этажа гудел город. Март в этом году выдался неожиданно тёплым, и Москва уже вовсю торговала кофе навынос и ц

— Жанна, ты вообще соображаешь, что несёшь?! — Илья швырнул пульт на диван так, что тот отскочил и упал на пол. — Нормальная жена так себя не ведёт! Жанна стояла у окна гостиной и смотрела, как за стеклом качается ветка липы. Она давно научилась вот так — смотреть куда-то мимо мужа, чтобы не видеть это лицо, когда оно перекашивается. — Я просто сказала, что не хочу, чтобы твоя мать ездила со мной по магазинам, — произнесла она спокойно. Подчёркнуто спокойно. — Она хотела помочь! Она всегда хочет помочь! — Илья поднял пульт, зачем-то осмотрел его и положил на журнальный столик. — А ты каждый раз делаешь из неё врага. Лариса Николаевна. Свекровь. Если бы Жанна писала роман о своей жизни, эта женщина была бы главным злодеем — без полутонов, без объяснений, просто злодей. Пятьдесят восемь лет, крашеные волосы цвета «красное дерево», взгляд, от которого молоко скисает. И привычка заходить без звонка, потому что «я же своя». Жанна отвернулась от окна. — Илья, она в прошлый раз выбрала мне па

— Аннушка, я ведь не чужая вам. Я всё понимаю — молодость, кредиты, ремонт... Вот, возьми. Это не ссуда, не одолжение. Просто мама помогает детям. Разве это не нормально? Людмила Сергеевна положила конверт на кухонный стол — аккуратно, по центру, словно документ на подпись. Улыбнулась. Та улыбка, которую Анна уже научилась читать: мягкая снаружи, твёрдая внутри. Как карамель с косточкой. Триста

— Слушай, ну хватит уже строить из себя обиженную принцессу! — голос Максима прорезал гул ресторана, как нож — скатерть. — Все же видят, что ты просто давишь на жалость. Вся эта твоя истерика — спектакль для публики! Люди за соседними столиками замерли. Официантка с подносом притормозила у барной стойки и сделала вид, что очень занята протиркой бокалов. Надежда Сергеевна — свекровь — промокнула губы салфеткой и опустила глаза в тарелку. Деликатная женщина. Всегда такая деликатная, когда нужно было не видеть. Алина не ответила. Просто взяла бокал с водой и сделала маленький глоток. Руки были абсолютно спокойны. Это её саму удивило. Семейный ужин в «Паруснике» — идея свекрови, чтобы «поговорить по-хорошему». По-хорошему у них никогда не получалось, но Надежда Сергеевна была оптимисткой. Или делала вид. Три месяца назад Алина сказала Максиму, что хочет развода. Спокойно, без скандала, на кухне, пока закипал чайник. Он посмотрел на неё, как смотрят на человека, который сообщает, что видел