НАШЕ ВРЕМЯ

Анна замерла на пороге спальни, сжимая в руке конверт. Пальцы слегка дрожали, а в груди разрасталась тупая боль. Она только что нашла его — письмо, адресованное мужу, с маркой другого города и женским почерком, слишком аккуратным и изящным, чтобы принадлежать деловому партнёру. Внутри всё сжалось. Перед глазами промелькнули последние месяцы: Максим стал чаще задерживаться на работе, телефон теперь всегда лежал экраном вниз, а на вопросы отвечал коротко и раздражённо. Раньше он делился с ней всем — планами, проблемами, забавными историями с коллегами. Теперь же между ними словно выросла невидимая стена. Максим сидел в гостиной, листал газету и попивал кофе — так спокойно, будто весь мир был в порядке. Анна медленно подошла, положила конверт перед ним и молча встала напротив, скрестив руки на груди. Он поднял глаза, мельком взглянул на конверт, вздохнул и отложил газету. — Опять? — устало спросил он. — Аня, ну сколько можно? — Что это? — её голос прозвучал тише, чем она хотела. — Кто она

Максим откинулся на спинку кресла, с удовлетворением разглядывая документ на экране ноутбука. Всё складывалось как нельзя лучше: компания почти в его руках, активы переведены на подконтрольные фирмы, а бывшая жена… бывшая жена вот-вот подпишет бумаги о разводе на его условиях. Он был уверен, что Ольга проглотит унижение, подпишет нужные бумаги и останется удобной — тихой, покорной, благодарной за то немногое, что он соизволит ей оставить. Так было всегда: она уступала, соглашалась, молчала, когда он повышал голос, кивала, когда он принимал решения за двоих. Дверь кабинета тихо открылась. Ольга вошла без стука — как и раньше, когда они ещё были семьёй. Только теперь в её взгляде не было той привычной мягкости, той готовности идти на компромисс. — Ты вызвал меня, чтобы обсудить развод? — спокойно спросила она. — Да, — Максим кивнул, указывая на стул напротив. — Вот документы. Прочитай и подпиши. Я оставил тебе квартиру и кое‑какие деньги — более чем щедрое предложение, учитывая обстоятел

Марина с мужем Алексеем планировали этот отпуск целый год. Море, солнце, тишина — то, что нужно после напряжённого рабочего сезона. К их поездке неожиданно решили присоединиться родители Алексея — Ирина Петровна и Виктор Степанович. Свёкры привыкли к достатку и определённому уровню обслуживания: в их доме всегда была домработница, которая следила за порядком, готовила завтраки и подавала кофе в постель. Они невольно перенесли эти ожидания на семейный отдых. Первые дни прошли гладко. Все наслаждались морским бризом, гуляли по набережной и пробовали местные деликатесы. Но уже на третий день Ирина Петровна начала ненавязчиво подкидывать Марине «задания»: — Мариночка, дорогая, ты не могла бы заварить нам чай? Мы так устали от прогулки… — Мариш, а может, постираешь пару футболок? У тебя так хорошо получается! — Доченька, я тут подумала — завтра на завтрак было бы чудесно омлет с зеленью… Виктор Степанович поддерживал супругу, время от времени замечая: — Наша Маринка такая умелая! Вот и маме

— А теперь знаешь что? Катись обратно в свою деревню. Мне осточертели твои больницы, твои бесконечные анализы, твои наивные надежды, — голос Андрея звучал жёстко, почти злобно. Лена замерла у окна, сжимая в руках чашку остывшего чая. Она смотрела на капли дождя, стекающие по стеклу, и пыталась унять дрожь в пальцах. В груди всё сжалось, а в горле встал ком. — Ты правда это сказал? — тихо спросила она, не оборачиваясь. Её голос прозвучал едва слышно, почти потерявшись в шуме дождя за окном. — Да, сказал! — Андрей резко встал из‑за стола, задев стул. Тот с грохотом опрокинулся на пол. — Сколько можно? Год, второй, третий — ты только и делаешь, что бежишь по врачам. То одно обследование, то другое. То надежда, то разочарование. А жизнь‑то идёт! Я хочу жить, а не ждать у моря погоды! Лена медленно повернулась к нему. В её глазах стояли слёзы, но она старалась не дать им пролиться. В голове крутились мысли: «Неужели он действительно так думает? Неужели всё, что было между нами, не имеет зна

Я стояла у доски, объясняя родителям особенности новой учебной программы, и машинально отмечала в списке присутствующих: «Мама Ивановой — есть, папа Петрова — есть…» Взгляд скользнул по ряду сидящих — и замер. Он. Максим сел напротив меня, в третьем ряду, рядом с мамой Гриши Соколова. Надел свою лучшую рубашку — ту самую, в мелкую полоску, которую я когда‑то выбирала ему на годовщину. Волосы аккуратно зачёсаны назад, на запястье — новые часы вместо тех, что я дарила. Он смотрел прямо на меня, и в его глазах читалось неподдельное изумление. — Простите, — Максим слегка приподнялся, — а вы… вы ведь Катя? Екатерина Владимировна? В классе повисла тишина. Родители переглянулись, кто‑то кашлянул. Я сжала указку так, что побелели костяшки пальцев. — Да, — голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Я Екатерина Владимировна, классный руководитель вашего сына. И да, мы знакомы. Когда‑то были женаты. По рядам пробежал шёпот. Кто‑то удивлённо ахнул, мама Гриши покраснела и поспешно отодвинулась от Максим

Слова ударили, как пощёчина. Марина замерла у плиты, рука с половником дрогнула, капля томатного соуса упала на фартук. Она медленно повернулась. Андрей стоял в дверях кухни, небрежно прислонившись к косяку, и разглядывал ногти, будто только что сказал что‑то незначительное — про погоду или счёт в футбольном матче. В груди всё сжалось, стало трудно дышать. Она хотела ответить резко, колко, но голос подвёл — сорвался на шёпот: — И давно? Андрей пожал плечами: — Месяца три уже. Три месяца. Получается, ещё до того, как живот стал заметен. Ещё когда она, счастливая, показывала ему на УЗИ крошечное пятнышко и спрашивала: «Ты слышишь, как бьётся сердечко?» Тогда он улыбнулся, поцеловал её в макушку и сказал: «Наш малыш. Наш». А теперь… Марина опёрлась на столешницу. В голове шумело. Она вспомнила, как он всё чаще задерживался на работе, как отворачивался, когда она пыталась обнять его, как сухо отвечал на её вопросы. А она списывала это на усталость, на сложности на фирме, на волнение из‑за

Я стояла за дверью кабинета мужа, прижавшись к прохладной стене. Руки дрожали, а в груди всё сжалось так, что стало трудно дышать. Я пришла попросить его помочь с документами — и замерла, услышав его голос. И ещё один — женский. — Да она ни о чём не догадается, — рассмеялся муж. — Слишком доверчивая. Верит каждому слову. — А если всё‑таки узнает? — в голосе женщины звучала насмешка. — Ну и что? Скажу, что ты ко мне приставала, а я пытался вежливо отделаться. Она мне поверит. Всегда верит. Оба рассмеялись. У меня потемнело в глазах. Я прислонилась к стене, чтобы не упасть. Всё внутри будто заледенело. Не столько от измены — хотя и это было больно, — сколько от этого смеха, от лёгкости, с которой он говорил обо мне, будто я была какой‑то наивной куклой. Но потом до меня долетело кое‑что ещё. — Ты уверен, что она не станет копать глубже? — спросила женщина. — Вдруг начнёт задавать вопросы, искать доказательства? — Пусть ищет, — отмахнулся муж. — А если станет слишком назойливой… Ну, всяко

Я вернулась домой раньше обычного — Лиза заболела, и воспитательница позвонила, чтобы я забрала её из садика. В голове крутились мысли о жаропонижающих и тёплых чаях, но всё оборвалось, когда я открыла дверь. Из нашей спальни доносились звуки — смех, шёпот, скрип кровати. Мир на мгновение замер, а потом рухнул, рассыпавшись на тысячи острых осколков. Я толкнула дверь. Картина, открывшаяся передо мной, будто выжглась на сетчатке: Андрей в нашей постели с какой‑то блондинкой. На подушке — её сумка с узнаваемым логотипом дорогого бутика, на полу — туфли на высоком каблуке. — Аня? — Андрей вскочил, натягивая халат. — Это не то, что ты думаешь… Я рассмеялась — звук получился хриплым, чужим. — Правда? А что же это тогда? Уютный девичник? Блондинка поспешно собирала вещи, избегая моего взгляда. Андрей пытался что‑то объяснить, но слова сливались в бессмысленный гул. — Убирайтесь оба, — тихо сказала я. — Сейчас же. Они вышли, оставив после себя запах чужих духов и ощущение полной опустошённост

— Я сказала, убирайся из моего дома! Уходи! И забирай эту… эту дрянь с собой! — мой голос дрожал, но я старалась говорить громко и чётко, чтобы не выдать, как мне на самом деле страшно. Максим замер на пороге гостиной, сжимая в руках спортивную сумку. Его лицо, обычно такое уверенное и спокойное, сейчас выражало смесь растерянности и раздражения. Рядом с ним, чуть позади, стояла она — та самая «дрянь», как я её только что назвала. Лена. Моя лучшая подруга с первого класса. Та, кому я доверяла больше, чем себе. Она опустила глаза, теребя край блузки. На её лице читалась какая‑то странная смесь вины и… торжества? Будто она только что выиграла какой‑то невидимый приз. — Катя, послушай… — начал Максим, делая шаг ко мне. — Не подходи! — я отступила назад, упёршись спиной в стену. — Не смей ко мне приближаться! Как ты мог? Как вы могли? Воспоминания нахлынули волной. Вот Лена приходит к нам в гости каждую неделю — «просто поболтать». Вот она смеётся над шутками Максима, наклоняясь к нему сли

Я замерла у кухонного стола, сжимая в руках кухонное полотенце. Слова ударили так резко, что перехватило дыхание. За окном шумел город, где‑то вдалеке гудел поезд, а в квартире повисла тяжёлая тишина, пропитанная горечью. — Ты не имеешь права так со мной говорить, — мой голос дрожал, но я заставила себя продолжить: — И с ней тоже. Андрей усмехнулся, откинулся на спинку стула и закурил, хотя знал, что я не выношу дыма в доме. — Права? — он выдохнул дым в сторону. — Какие ещё права? Ты сама выбрала эту жизнь. Живёшь за мой счёт, сидишь дома… А теперь ещё и претензии предъявляешь? В соседней комнате послышался плач двухлетней Сони. Я инстинктивно сделала шаг в сторону детской, но Андрей резко схватил меня за руку. — Пусть покричит. Сначала разберёмся. — Отпусти, — я вырвала руку. — Она же ребёнок! — Ребёнок? — он повысил голос. — Твой ребёнок. А я тебе ясно сказал: мне не нужны дети. Ты обещала, что всё получится… Но нет, природа решила по‑своему. Бесплодная. Бесполезная. Слёзы подступили