О жизни с передышками

Валентина Петровича в посёлке называли «тем самым учителем». Он уже много лет назад, как вышел на пенсию, но привычка вставать в шесть утра осталась навсегда. Жил он в обычном деревянном доме, как у всех в поселке. Но с огромным огородом, который обрабатывал так, как другие за садом не смотрят — с фанатичностью. Ему было семьдесят восемь. Жена умерла пять лет назад. Дочь работала в областной больнице и приезжала раз в месяц, привозила продукты: гречку, тушёнку и виноватые глаза. У неё было двое детей — старший сын уже учился в Питере, а младшая дочка ещё ходила в школу. Валентин Петрович не обижался. Он вообще старался ни на кого не обижаться, потому что давно понял: обида — это как сорняк. Выпалываешь один, а два новых уже лезут. Соседки шептались: мол, совсем один мужик мается, и зачем ему столько картошки? Но Валентин Петрович знал зачем. По осени он картошку продавал на трассе — мешками, недорого, лишь бы взяли. Грузил по одному мешку на велосипед и катил его к трассе. Всю выручк

Денис торопился. Опаздывал на важную встречу в «Бизнес-Парке» — какой-то крупный клиент из Казани, и каждая секунда сейчас была на вес золота. Он вбежал в вагон метро за мгновение до того, как двери со вздохом сомкнулись. Кожаные туфли скользнули по полу, но он удержал равновесие, поправил узел галстука и окинул вагон быстрым хозяйским взглядом. Вагон был забит под завязку — час пик, станция «Комсомольская», обычный московский ад. Люди терпели толкотню, делая вид, что это в порядке вещей. Кто-то уткнулся в телефон, кто-то дремал стоя, прислонившись к поручню. Денис протиснулся в глубь вагона, локтем работая как тараном, и заметил свободное место. Там сидел пожилой мужчина, опираясь на видавшую виды палку из тёмного дерева с потёртым резиновым наконечником. Старик смотрел в одну точку — рассеянно и устало, как смотрят люди, которые уже давно ничего не ждут от этого дня. На сиденье рядом с ним лежала старенькая потрёпанная сумка, каких полно на любом рынке: серый полиэстер, местами пр

В роддоме города Н., где февральские метели завывали так, что стекла дребезжали, у Ларисы и Бориса Голубевых родился сын. Мальчик весом три двести семьдесят, с малюсенькими кулачками и совершенно недетским нахмуренным лбом. Борис, инженер-конструктор на заводе «Красный гидропресс», сидел в коридоре на продавленном диване и уже в двадцатый раз перечитывал книгу «Имена народов мира», которую выпросил в библиотеке. Лариса работала там же, в городской библиотеке имени Чехова, заведующей отделом редкой книги. Она терпеть не могла шаблонов. Когда медсестра выкатила тележку с роженицей и с новорожденным в сторону палаты, вдруг спросила: «Как назовем?», Борис и Лариса переглянулись в коридоре. В их взгляде читалось то редкое согласие, которое бывает у пар, проживших вместе десять лет и не разучившихся разговаривать по ночам. — Иосиф, — сказала Лариса тихо, но твердо. — Точно? — переспросила медсестра, постарше, с усталыми глазами. — Может, всё же Сашенька? Или Денис? Сейчас Денисы модные. — Ио

Серёжку Кольцова в деревне прозвали Немой не потому, что он не умел говорить. Просто до пяти лет он не произнёс ни слова, только мычал и тыкал пальцем. А когда заговорил — сразу чистыми, правильными фразами, будто всё это время копил их про себя. Прозвище, однако, прилипло. Даже когда Серёжа вымахал под два метра и голос его окреп до басовитого раската, старухи на лавочках всё равно вздыхали: «Вон Немой идёт... Хороший парень, только тихий больно». Отец Серёжи, Михаил Кольцов, работал лесником. Он пропадал в угодьях неделями, знал каждую тропку и каждый муравейник в округе. Мать, Настасья Петровна, вела домашнее хозяйство и славилась на всю Осиновку своей выпечкой — пироги у неё получались такие пышные, что соседи приходили просить опару. Серёжа рос в ладу с природой, но в ладу с людьми — не очень. Он умел слушать дятла за три версты, но не умел поддержать разговор про новую мотопомпу или про то, кто с кем сошёлся на прошлой дискотеке. Девчата в клубе кружились парами, а он стоял у ст

Их дружба началась на первом курсе педагогического института. Это случилось в столовой. Свободных столиков почти не было, и Света, растерянно оглядываясь с подносом, на котором дымилась гречка, присела на единственный свободный стул напротив незнакомой яркой девушки. Та подняла глаза — чёрные, с искрой, с длинными накрашенными ресницами — и вместо «занято» усмехнулась: «Давай, садись. Всё равно одной скучно». Так началось их общение. Снежана была из тех девушек, которые входят в аудиторию, и воздух меняется. Высокая, с тяжелыми темными волосами, которые пахли дорогим парфюмом, с длинными ногтями, красивым маникюром. Она умела спорить с преподавателями, умела забивать на пары, а потом за ночь писать идеальные курсовые. У нее всегда были деньги, хотя никто не понимал откуда, всегда новые сапоги и всегда хотя бы двое влюбленных парней на факультете. Снежана никого не любила. Ей нравилось, когда любят её. Света была другой. Светлая, мягкая, с пепельными волосами, которые она вечно собирала

Маринка всегда была такой. Неорганизованной. Утром просыпала. На работу опаздывала. Но у нее это получалось так, что её это не волновало. Волновало только её начальство. В понедельник она влетела в офис ровно в тот момент, когда гендиректор Сергей Юрьевич выходил из своего кабинета с чашкой кофе и сводкой квартальных отчетов. Маринка проскочила мимо, зацепив его локоть, — и отчеты разлетелись веером по ковролину, а кофе эффектно разукрасил голубую рубашку начальника. — Марина! — рявкнул он, пытаясь одновременно отряхнуться и собрать бумаги. — Ой, Сергей Юрьевич, доброе утро! — она улыбнулась так, будто они встретились на вечеринке у общих друзей. — Вы знаете, я сегодня зайчиху спасала. Прямо на трассе. Сидела, испуганная, представляете? Я ее в машину — и в ветеринарку. Поэтому опоздала. Но оно того стоило, честное слово. Сергей Юрьевич открыл рот, чтобы сказать что-то про дисциплину и про то, что компания — не приют для животных, но Маринка уже подхватила разлетевшиеся листы, ловко сб

Замок квартиры щёлкнул тихо, почти ласково, когда Лидия Михайловна зашла домой. Она прижимала к груди потёртый портфель с одной единственной мыслью, что она больше не работает. За спиной осталось всё: последние годы работы, полинявшие ковры в группах, запах щей из садиковской кухни и равнодушные лица коллег, которые уже через час забудут её имя. — Ну и правильно, — прошептала она. — Хватит. Но пальцы дрожали, и ключи звенели в такт этой дрожи — мелкой, обидной, предательской дрожи тела, которое не понимало, что его хозяйка теперь никто. Не завхоз детского сада № 47. Не Лидия Михайловна, перед которой замирали младшие воспитательницы. Просто Лидия. Теперь бабка на скамейке. Она вошла в прихожую, и тишина в квартире была привычной. Глухая, многолетняя тишина, к которой, казалось бы, должна была привыкнуть за годы одинокой жизни. Но сегодня она была другой — насмешливой. «Ну вот, — шептала тишина, — ты и дома. И больше никуда не денешься». Лидия Михайловна поставила портфель на пол у веша

В самой глубине старой хрущёвки, в двухкомнатной квартире с выцветшими обоями в цветочек жил домовой. Звали его Тихон. Он был не из тех шумных духов, что гремят посудой по ночам, пугают кошек или заглядывают в тарелки. Тихон был домовой-невидимка с доброй душой и привычкой всё поправлять по-своему — тихо, ласково, без лишней суеты. Обитал он за старым буфетом из красного дерева, где пылился хрусталь, который никто не доставал уже лет двадцать. Там, между стеной и фужерами, было его царство: мягко, тепло и всегда пахло сухарями. Тихон следил за порядком, но не так, как люди, — не тряпкой и веником, а чутьём. Если в доме заводилась тоска — он её выгонял лёгким сквозняком. Если назревала ссора — он садился между спорщиками на приступку и начинал тихо мурлыкать, как большой кот, пока обиды не таяли, как прошлогодний снег. Его подопечные, Вера Петровна и Николай Сергеевич, давно вышли на пенсию и успели стать такими же старыми и уютными, как их мебель. Вера Петровна, бывшая учительница мат

Я проснулась рано. На календаре был апрель, а за окном уже светало. Будильник на тумбочке показывал без пятнадцати шесть. В семьдесят три не спится долго — привыкла вставать рано. В молодости я на двух работах выматывалась, и спать хотелось ужасно, но надо было вставать. А сейчас-то чего не спится? И ещё эти проклятые суставы — к утру ныли так, что хоть вой, но я давно научилась не жаловаться. Кому жаловаться-то? Кошке, что ли? Я села на кровати, посидела минуту, привыкая к свету. Шторы на окне тяжёлые, ещё с того времени, когда мы только въехали в эту квартиру. Вероника тогда в первый класс пошла. Я помню, как вешала эти шторы сама, на табуретке стояла, чуть не упала. Она говорила: «Мама, лучше жёлтые, они красивее». А я взяла коричневые с цветами — практичные, немаркие. Потом надела халат — старенький, синий, в мелкий горошек, но мне в нём удобно. На кухне поставила чайник. Чайник у меня тоже старый, эмалированный, со свистком, который иногда не свистит, а шипит, как рассерженный

Алиса проснулась за пять минут до будильника. Так было всегда. Она боялась, что резкий звук потревожит тишину — даже если в квартире никого, кроме неё. Тишина, как ей казалось, тоже имеет право на покой. Она бесшумно спустила ноги на пол, поправила простыню (складки — это маленький хаос, а хаос может кого-то раздражать) и прошла на кухню. На цыпочках. Хотя соседи снизу не жаловались. Кофе она пила чёрным, без сахара. Но в гостях всегда говорила: «О, с молоком и двумя кусочками — отлично, я как раз такое люблю». Она не помнила, когда в последний раз пила кофе с молоком. Кажется, в двадцать лет. Сейчас ей было тридцать четыре. Тридцать четыре года угодливости, упакованной в красивую обёртку «дипломатичности». В ванной она посмотрела на себя в зеркало. Кожа бледная, под глазами залегли тени — она опять до часу ночи переделывала чужой проект. Сотрудник Коля «забыл» согласовать вентиляцию, и заказчик уже требовал перепланировку. Алиса не стала писать Коле в общий чат — вдруг он расстроится