Стихия Оксаны Сибирь

Часть пятая. Поле оказалось не просто полем. Оно было живым. Трава шевелилась без ветра, небо меняло оттенки — от золотого до глубокого синего, как перед грозой. Маленькие они — Вера и Артем, двухлетние, держащиеся за руки — стояли в десяти шагах и смотрели на взрослых версий себя без удивления. Как будто ждали. — Ты помнишь это место? — спросил маленький Артем. Голос у него был тонкий, но спокойный. Не по-детски. — Нет, — ответил взрослый Артем. — Я не помню ничего до трёх лет. — Потому что мы забрали, — сказала маленькая Вера. — Мы — ваша самая старая боль. Но мы не боль. Мы — ключ. Просто вы так долго не приходили, что мы забыли, от чего ключ. Взрослая Вера опустилась на колени, чтобы быть на одном уровне с девочкой. — Кто вы? — спросила она. — Мы — вы, — ответил маленький Артем. — Только без ваших историй. Без страхов. Без обид. Мы — то, что осталось, когда вы научились говорить. Пока вы молчали — мы были. Как только вы сказали первое слово — мы стали осколками. И ушли сюда.

Часть четвертая. «Осколок четвертый: тот, кто был до них» Дверь открылась не внутрь, как положено, а наружу — словно квартира выдохнула. Вера шагнула через порог первой, Артем за ней. В прихожей никого не было. Ни двойника, ни женщины с черными глазами. Только горел свет — все лампочки, какие были, включая ту, что перегорела три года назад. Вера помнила: она так и не заменила её. А теперь она горела. Белым, почти прозрачным светом. — Здесь кто-то был, — сказал Артем. — Недавно. — Или не «кто-то», — ответила Вера. Она смотрела в коридор, который вел в комнату. Там тоже горел свет. И оттуда тянуло холодом — не сквозняком, а чем-то плотным, живым, как дыхание большого зверя. Они пошли на свет. Комната изменилась. Вера узнала её — свою мебель, свои книги, свой диван, где она просидела три года в тишине. Но стены… стены стали другими. На них не было обоев. Бетон, серый, шершавый. И на бетоне — надписи. Много. Разными почерками. Некоторые свежие, некоторые выцарапаны так глубоко, будто

Начало здесь 👇 Часть третья. «Осколок третий: тот, кто не спит» Они не поехали в пансионат в ту ночь. Артем завел двигатель, но Вера положила руку на рычаг коробки передач и сказала: — Подожди. Дай мне час. — Боишься? — Не то слово. Я чувствую себя так, будто мы открыли книгу, которую не надо было открывать. И теперь из неё что-то вылезло. Артем заглушил мотор. Они сидели в машине у подъезда. На часах было одиннадцать вечера. Двор спал. Только горела одна лампа у мусорных баков, и в её свете кружилась поздняя метель — мелкая, злая. — Ты веришь в совпадения? — спросила Вера. — Раньше — нет. Теперь — не знаю. — Дневник написан три года назад. Он предсказал, в какой одежде мы придем в банк. Как? Андрей не экстрасенс. Он был обычным. Нервным, неуверенным, но обычным. — Может быть, он не один его писал, — Артем повернулся к ней. — Ты читала до конца? После предсказания там ещё несколько страниц. Самые последние. Я не понял их. — Я тоже, — Вера достала дневник из рюкзака, пере

Начало здесь Банковская ячейка оказалась в отделении на окраине города. Туда не ходят люди с деньгами — туда ходят те, кому нужно спрятать правду под чужим именем. Вера и Артем вошли внутрь под вечер. Сотрудница — худая женщина с усталыми глазами — посмотрела на ключ, на документы (Артем принес поддельные, но очень хорошие) и кивнула: — Вам нужна ячейка 47. Проходите. Они остались одни в маленькой комнате без окон. В центре — металлический ящик, вмурованный в пол. Вера вставила ключ. Повернула. Замок щелкнул сухо, как кость. Внутри лежала старая тетрадь в клеенчатой обложке. И больше ничего. — Дневник? — Вера достала тетрадь, перелистнула первый лист. Почерк мужа — мелкий, нервный, с наклоном влево. Она узнала бы его из тысячи. — Зачем он оставил нам дневник? — Открой на первой странице, — сказал Артем. Голос его дрожал, но он старался держаться. Вера открыла. «Тот, кто это читает — либо Вера, либо Артем. Или оба. Здравствуйте. Я знал, что вы придете. Я знал, что вы найдете

Она научилась узнавать его по шагам за три года до того, как они встретились. Это невозможно, конечно. Но когда в шестом часу утра в коридоре старой хрущевки раздавалось: тук-тук-тук… пауза… тук — она уже знала: сосед сверху опять не спит. Опять ходит из угла в угол. Опять что-то ищет. Она никогда не видела его лица. Только слышала шаги. Только представляла. А потом он пропал. На три года. И вернулся в день, когда она решила умереть. Она не планировала это. Честно. Просто встала утром, посмотрела в потолок — там всё та же трещина, похожая на молнию — и подумала: «А зачем?» Зачем чистить зубы? Зачем варить кофе? Зачем выходить на балкон и смотреть на двор, где уже три года никто не играет в футбол? Зачем, если внутри пустота, а снаружи — такая же пустота, только с людьми? Её звали Вера. Тридцать два года. Жила одна. Работала корректором в издательстве — правила чужие тексты, исправляла ошибки, но свою жизнь выправить не могла. Точнее, не хотела. После той аварии — три года на

Георгий Иванович охранял пустой пляж уже двенадцать лет. Посёлок Витязево под Анапой летом набит отдыхающими, а зимой вымирает — остаются только пенсионеры и он. Его пост — бетонная будка на дюне, откуда видно Чёрное море до горизонта. Работа простая: следить, чтобы никто не воровал лежаки и не разводил костры на запрещённых участках. В апреле, когда море ещё холодное, а солнце уже жжёт, он получил первое сообщение на сайте «Сердце.ру». «Здравствуйте. Меня зовут Тамара. Мне 48. Я живу во Владивостоке. Если вам скучно — не пишите. Если одиноки и не боитесь расстояний — давайте знакомиться». Георгий усмехнулся. Владивосток — это другой часовой пояс, другой океан (море, поправил он себя), другая жизнь. Но в его профиле было фото у будки с жезлом, и она всё равно написала. Он ответил: «Здравствуйте, Тамара. Мне 54. Я охраняю море. Живу в бытовке. Строю дом на берегу. Одиночества не боюсь — двенадцать лет практики. Георгий». Она ответила через час: «Какое море вы охраняете?» «Чёрное.

Рада, что вы в пути со мной 😊 Держите следующую историю. Здесь уже не мистика и не наставничество, а чистая дорожная романтика — со слезами, смехом и стаканом газировки. Поезд «Москва — Адлер». Середина июня. Купе набито под завязку: я, пожилая пара из Твери и молодой парень-военный, который сразу залез на верхнюю полку и уснул. Я сидел у окна, пил пиво и смотрел, как за стеклом мелькают дачные участки с покосившимися заборами. На станции «Рязань-1» дверь купе открылась. Вошла Она. Девушка лет двадцати пяти, рыжая, веснушчатая, в джинсовой куртке и с огромной гитарой за спиной. Чехол был потрёпанный, с наклейками «Аквариум» и «Кино». Она оглядела купе, улыбнулась и сказала: — Привет, мужики. Свободно? Верхняя полка напротив военного была пуста. Она ловко закинула гитару наверх, сама вскарабкалась следом и свесила длинные ноги в потёртых кедах. — Далеко едешь? — спросила женщина из Твери. — В море, — ответила рыжая. — Тонуть. Я усмехнулся. Она заметила, посмотрела на меня и с

Поезд стоял на маленькой станции где-то под Тверью. Три минуты. Я курил в тамбуре, смотрел на осенний дождь. И вдруг увидел её. Девочка лет семи, худая, в тонком пальтишке, бежала по перрону босиком. Под дождём. Без шапки. Она держалась за руку молодой женщины — мама, наверное, — которая тащила за собой огромный потрёпанный чемодан. Они остановились у нашего вагона. Девочка подняла голову. У неё было такое лицо, какое бывает только у детей, которые видели слишком много взрослой боли: не по годам серьёзное, с глубокими глазами. Она не плакала. Она смотрела наверх, на окна поезда, и что-то искала. Проводница, тётя Зина, открыла дверь. — Вам куда? — До Питера, — тихо сказала мать. — У нас билеты. Плацкарт. Они зашли. Я помог затащить чемодан. Мать была бледная, с красными глазами. Девочка держала в кулачке что-то белое — шарф, детский, вязаный, очень длинный. Она его не выпускала. Ночью я не спал. В плацкарте храпели люди, пахло остывшим чаем и мокрой одеждой. А я слышал тихий голос