Жизнь и Чувства

Помните ту самую сцену из фильма «Я, робот»? Уилл Смит, он же детектив Спунер, смотрит на бездушную машину с явным превосходством и задаёт, как ему кажется, убийственный вопрос. Цитата звучит примерно так: «Человеческие существа видят сны. Даже собаки видят сны. Но не ты. Ты — всего лишь имитация жизни. Может ли робот написать симфонию? Может ли робот превратить холст в прекрасный шедевр?» . А робот (его звали Сонни) в ответ спокойно, почти с детским любопытством переспрашивает: «А ты можешь?». Двадцать лет назад можно было посмеяться над наглостью железяки и восхититься философской глубиной сценария. Но сегодня, в 2026 году, мы живём в реальности, где этот спор перестал быть гипотетическим. Ответ на вопрос Спунера теперь звучит громко и утвердительно: да, может. Более того, робот уже не просто мажет красками, а пишет музыку, которая возглавляет чарты, и пишет сценарии, от которых у пользователей соцсетей перехватывает дыхание. Недавно я ехал в машине со знакомой, и из динамиков лился

Наш язык часто служит зеркалом культуры, отражая различные нюансы народной души. Вот к примеру слово «беременность» сразу диктует нам, как её воспринимать. В одних языках оно звучит как «тяжесть», в других, как «две души», в третьих — как «носить у сердца». Кажется, будто разные народы смотрят на одно и то же явление через совершенно разные эмоциональные линзы, и каждая из них отражает свой взгляд на жизнь, тело и даже на смысл материнства. Русское «беременная» родственно слову «бремя» — тому, что несут, что лежит на плечах. Эта связь прослеживается в древнерусских формах вроде «беремя», означавших ношу или груз. Интересно, что похожий смысл встречается и в других языках. Немецкое schwanger восходит к древнегерманским корням со значением тяжести, а финское raskaana буквально означает «тяжёлая». Даже исландское слово ólétt переводится как «не лёгкая». Такое ощущение, будто древние общества прежде всего замечали физическую сторону беременности — дополнительный вес, медленность движений,

В американском сериале «Переполненная комната», в котором описываются события происходившие в конце 70х годов прошлого века, есть эпизод, когда главный герой, в исполнении Тома Холланда, крадет у отчима банковскую карту, а затем снимает наличные из банкомата. При просмотре этой сцены я сразу задумался: «А ведь такое немыслимо для СССР тех годов». И ведь правда, в СССР, вплоть до его развала, не существовала даже намеков на банкоматы для граждан. О чём это говорит? О технической отсталости или же об отсутствии необходимости? Банкоматы к Западу от границы Первый банкомат поставили в Лондоне в 1967-м. Его придумал Джон Шеферд-Бэррон — парень, который, по легенде, злился, что банк закрывается на выходные. Устройство называлось De La Rue Automatic Cash System. Вы вставляли специальный чек с нанесенной слаборадиоактивным углеродом-14 меткой, набирали ПИН-код и получали десять фунтов. В США первый банкомат появился в 1973 году. Это был Chemical Bank в Нью-Йорке. И вот что важно: он работал бе

На днях я увидел в одной соцсети призыв: «Создайте соцсеть, в которой запрещён ИИ-контент, умоляю». Девушка, судя по всему, устала от бездушных текстов, сгенерированных чат-ботами. Многие её поддержали. А я написал в ответ, наверное, самую неудобную вещь, которую только мог: «Она не сможет доказать, что её текст не от ИИ. Ну просто не сможет. Как и я не смогу доказать, что мой комментарий написал я, а не ИИ. И это наша новая реальность». Давайте честно: как вы докажете, что ваше сообщение в чате, пост в соцсетях или статья именно ваша? Не нейросеть написала, а именно вы, живой человек, своей головой и руками? Попробуйте сами придумать способ. Может быть сделать скриншот черновика? Но ведь в черновике тоже может быть сгенерированный текст. Позвать свидетелей? А что они подтвердят? Предоставить рукопись? Как у Пушкина. Но ведь даже её можно переписать после. Написать текст с ошибками? Тогда могут сказать, что вы намеренно изменили сгенерированный текст, чтобы никто не догадался. В том-то

Вы наверняка знаете такого человека. Или даже нескольких. Они жалуются на работу, но отвергают любые предложения о смене места. Они плачут от одиночества, но когда кто-то пытается с ними познакомиться, они выстраивают стену. Им предлагают помощь или решение, а они находят десять причин, почему это не поможет и не сработает. Айн Рэнд в романе «Источник» дала одну из самых чеканных формулировок подобного состояния устами своей героини: «...я отказываюсь быть счастливой в их мире. Я принимаю страдание». Почему человек принимает страдание как единственно возможную форму существования? Потому что страдание честно. Оно не требует от нас закрывать глаза на несправедливость, пошлость, жестокость или банальное несовершенство окружающей действительности. Быть несчастным в несовершенном мире — это логично. Это доказывает, что у тебя есть вкус, нравственное чутье и ты не смирился с несправедливостью и негативом. Некая форма протеста. А быть счастливым в том же самом мире — это как будто поставить

Вы когда-нибудь ловили себя на мысли, что визит к обычному терапевту превращается в конвейер? Заходишь, с порога быстро выпаливаешь главное, получаешь рецепт или направление, и всё. Кажется, что секундная стрелка на часах у врача движется быстрее, чем у обычных людей. И нет, я вовсе не про хамство. Просто усталость, нормы приема и сотня пациентов за дверью сделали своё дело. В государственной поликлинике так не умеют. А жаль. Такое вдумчивое отношение, почему-то можно найти только в частных клиниках. Ведь как бывает, приходишь в частную клинику к врачу, а он не выглядит усталой загнанной лошадью. Он, как правило, никуда не спешит, задаёт вопросы. Уточняет. Спрашивает про привычки, питание, стресс. И ты вдруг понимаешь: он не просто заполняет карту. Он действительно пытается понять, что с тобой происходит. Я не выдумываю и не рекламирую платную медицину. Я просто делюсь тем, с чем сталкиваюсь сам. Особенно яркое впечатление оставил последний визит к гастроэнтерологу. Она так подробно ра

(Иронический фельетон из жизни города Н.) Это могло случиться в любом дворе любого российского города. От Калининграда до Владивостока. Но случилось, представьте, именно в городе Н., на скамейке возле третьего подъезда, где растёт кривая рябина и вечно сохнет чьё-то выстиранное бельё. Я проходил мимо, когда услышал этот разговор. На лавке, чинно подобрав под себя ноги (насколько позволяют варикозные узлы), восседали три представительницы прекрасного пола в возрасте, который у нас принято называть «почтенным». Собственно, весь сыр-бор разгорелся из-за новости, которая накануне прогремела по всем ящикам: борьба с интернетом вступает в решающую фазу. И вот что я услышал. — Да зачем он сдался, этот интернет-то? — горячо вещала одна, в ситцевом халате в горошек. Звали её, как я позже понял, Галина. — Зин, ты только посмотри: дети — как болванчики! Сидят, уткнувшись, и ни «бу-бу», ни «му-му», ни «кукареку». Ни попросить, ни хлеба нарезать. Зомби, ей-богу. Пусть вообще выключат его, ентот инт

Я думаю, пещеры делят мир на три типа людей. Первые при одной мысли о том, чтобы спуститься под землю, чувствуют, как грудь сдавливает невидимыми тисками. Тонны камня и земли над головой, давящая тишина, темнота, которая кажется живой и липкой, — для них это предельный ужас, сценарий кошмара, от которого хочется поскорее проснуться. Вторые, это те, кто относится к пещерам спокойно и даже с интересом. Они могут зайти внутрь на экскурсии, полюбоваться сталактитами, с удовольствием сделают фото на память. В темноте им, возможно, немного не по себе, но любопытство берет верх. Они признают красоту подземного мира, но возвращаться туда снова и снова их не тянет. Это нормальные, здоровые люди. И есть третьи — те, для кого пещеры становятся не просто местом, а настоящей одержимостью. Они чувствуют себя в этих каменных мешках, в узких норах, словно дома, в месте где нет чужих голосов, нет необходимости что-то кому-то доказывать. Есть только холодная, первозданная тишина и абсолютная, почти мед

Кажется, еще вчера мы жили в мире, где прогресс измерялся гигагерцами и мегабитами, где складывающийся гибкий смартфон казался вершиной технологического прогресса, а слово «стационарный» пахло нафталином и захламленными бабушкиными тумбочками. Но история, как известно, любит злые шутки. И когда высокопоставленный голос из корпоративных недр с пафосом провозгласил, что стационарный телефон — это «очень надежный и качественный способ связи», который должен быть в каждом доме, многие сперва усмехнулись. А зря. Ибо вскоре выяснилось: ностальгический консерватизм, о котором говорят вполголоса, на поверку оказался не просто старческим склерозом, но мощной тектонической силой. На фоне недавних ограничений мобильного интернета в Москве спрос на проводные телефоны вырос вдвое. И вот тут начинаешь смотреть на происходящее с прицелом в будущее, пытаясь осмыслить: а что, собственно, нас ждет? Пофантазируем? Представьте себе. Город, который еще недавно дрожал в такт бесконечным пуш-уведомлениям, в

Вы когда-нибудь замечали, как дети копируют взрослых? Не только слова, но и интонации, жесты, манеру хмурить брови или вздыхать, глядя в телефон. Это мило ровно до тех пор, пока объектом для подражания не становится агрессия. И здесь мы подходим к главному вопросу, который психолог Альберт Бандура решил проверить самым прямым способом в 1961 году: если ребенок увидит, как взрослый бьёт куклу, станет ли он делать то же самое? Ответ, как вы уже догадались, — да. Но давайте обо всем по порядку, потому что эксперимент с куклой Бобо — это не просто история про удары по кукле. Это история про зеркала, в которые мы смотримся, и про то, как легко тьма перетекает из одного сосуда в другой, особенно если один из сосудов — еще не до конца сформировавшаяся детская психика. Альберт Бандура пригласил 72 малышей из детского сада при Стэнфордском университете. Их разделили на группы. Первой группе показывали взрослого, который спокойно играет с конструктором, игнорируя большую надувную куклу. Другим —