Поговорим по душам

Красная паста потекла — ручка была старая, из тех, что Светлана покупала пачками по десять штук в канцелярском, по акции, девять рублей за штуку. Она вытерла пальцы о салфетку и вернулась к тетради. Третья страница, задачка про яблоки. Саша Волков написал «семь яблак», и Светлана привычно вывела правильный вариант сверху, мелко, чтобы поместилось. За стеной заплакал Егорка. Светлана подняла голову. Прислушалась. Плач шёл волнами — сначала тихо, будто пробуя, потом громче, увереннее. Кристинина комната через стену, дверь прикрыта. Без двадцати двенадцать. Подождала. Досчитала до ста. На семидесяти трёх встала — на сто ни разу не получалось дотянуть — положила ручку на подоконник и пошла. Егорка лежал на спине, красный, со сбитой пелёнкой. Кристина спала рядом, лицом в подушку, рот приоткрыт. На тумбочке — телефон, экран не погас, какой-то ролик на паузе. Светлана подняла внука, прижала к себе. Он пах молоком и немного — мокрым подгузником. Перепеленала, покачала. Егорка уткнулся в шею и

В субботу Нина достала из холодильника масло «Простоквашино», посмотрела на пачку, разрезала пополам ножом и положила одну часть в пакет-майку. Вторую убрала обратно. Геннадий стоял в дверях кухни, уже в куртке. Молчал. Нина не оборачивалась — слышала, как он дышит. В пакет легли ещё полбатона белого, пачка гречки, два пакета молока «Домик в деревне», десяток яиц. Нина привычно проверила: яйца — целые, молоко — не вздутое. Руки делали сами. Двенадцать лет руки делали сами. — Автобус в девять сорок, — сказала Нина, не поднимая головы. Гена не ответил. Постоял, развернулся, ушёл в комнату. Дверь не закрыл — просто ушёл. Нина завязала пакет, поставила к порогу рядом со вторым, тяжёлым: там картошка, пять кило. На кухонном столе лежала тетрадка в клетку — школьная, за двадцать рублей, обложка вся в кофейных пятнах. Нина открыла на последней исписанной странице. «Ноябрь: коммуналка Оле — 4 200, продукты — 7 400, лекарства (капотен, корвалол) — 680. Итого: 12 280». Октябрь — 11 900. Сентябрь

Телефон зазвонил, когда она снимала ботинки. Левый уже стянула, правый — нет. Тамара посмотрела на часы: 21:40. На экране — «Валентина Фёд.». Ну конечно. — Тамар, давление. Опять давление. Голова раскалывается, мушки перед глазами. Приезжай. — Валентина Фёдоровна, вы таблетку выпили? Ту, что я оставляла. В жёлтой коробке, на тумбочке. — Какую таблетку, я не помню никакую коробку, мне плохо, Тамар! Тамара стояла в коридоре. Куртку ещё не повесила — держала в руке. Двенадцать часов на ногах. Процедурный кабинет, двадцать шесть капельниц, три скандала в очереди, Зоя Павловна из пятого кабинета опять просила подменить в пятницу. Тамара не ела с обеда — в два часа, бутерброд с сыром и чай из железной кружки, которая десятый год стоит в ординаторской и никто не помнит, чья она. Надела правый ботинок обратно. Натянула куртку. Вышла. До дома свекрови — два двора. Мимо «Пятёрочки», мимо аптеки с вечно горящей зелёной вывеской, мимо лавочки, на которой летом сидят бабки из второго подъезда. Октя

Зоя поставила торт на табуретку у входа в комнату, развязала фартук и прислушалась. За стеной хохотали. Ирина что-то рассказывала — громко, с паузами в нужных местах, как она умеет. Руслан перебил, и голос у него стал такой… моложе, что ли. Легче. Как будто ему не сорок восемь, а двадцать пять. Он так разговаривает только в этой компании. Дома — нет. Сегодня его день рождения. Двенадцать человек в двухкомнатной квартире, раздвинутый стол, табуретки от соседей, Зоина посуда вперемешку с пластиковыми тарелками — Руслан купил, потому что «нормальных не хватит». Зоя готовила два дня. Холодец вчера. Салаты с утра. Горячее — курица с картошкой, два противня, потому что двенадцать ртов. И торт. Медовик. Четырнадцать коржей, каждый раскатан отдельно, крем из варёной сгущёнки со сметаной, выровнен ножом, обсыпан крошкой из обрезков. Шесть часов вчера вечером. И это ещё не считая того, что тесто надо было остудить, а холодильник забит, и Зоя таскала противни на балкон — на улице плюс пять, коржи

В пятницу вечером Света заехала на мойку самообслуживания за железнодорожным переездом. Не на ту, что ближе к дому, — на дальнюю, где работает пылесос и можно самой протереть панель. Вставила жетон, прошлась пеной по крыльям Креты, обошла кругом, смыла. Пропылесосила задний ряд — фантик от Тимошиного чупа-чупса, две скомканные бахилы. Протёрла приборную панель. Машина пахла мокрым пластиком и автошампунем. Света стояла на мокром бетоне в резиновых шлёпках и чувствовала себя нормально. Просто — нормально. Завтра она ехала в Суздаль. Суздаль был в списке три года. Она вела в телефоне заметку — «Хочу», — куда складывала города и маршруты. Суздаль стоял третьим, после Плёса и Переславля-Залесского. Оба не проехала. Но Суздаль — конкретный план: столик в ресторане забронирован, М-12 проверена, бензин посчитан, будильник — на шесть. Пятьдесят два — не юбилей, даже не красивая дата. Просто Света решила, что хотя бы один день рождения проведёт не так, как обычно. Не за рулём ради чужих дел, а

Палочку Валентина убрала год назад. Стоит нормально, ходит нормально. Нога к вечеру ноет, особенно если день длинный. Но длинных дней у неё давно не бывает. Утро — каша, таблетка от давления, кружка с отбитой ручкой. Потом — или библиотека, или магазин, или ничего. По вторникам и четвергам — хор при ДК. Валентина поёт вторым голосом, негромко, но в ноты попадает. Руководительница Тамара Ильинична говорит: «Валя, у тебя слух хороший, жалко, что раньше не пришла». Валентина кивает. Раньше было некогда. Соседка Нина Семёновна заходит через день. Сядет на кухне, начнёт про внуков, про давление, про то, что в «Магните» яйца опять подорожали. Валентина слушает, подливает кипяток, иногда вставляет слово. Ей с Ниной Семёновной спокойно. Та ничего не просит. Просто сидит, и от этого на кухне не так тихо. Квартира — двушка в панельной девятиэтажке. Диван новый — старый провалился, купила в рассрочку. На полке в прихожей — ключи, пенсионное, сложенный пакет из аптеки. Фотография Кати стояла на се

Галина с утра чистила картошку на шесть порций и пересчитывала тарелки. Четыре — она, Олег, Максим, эта девочка Катя. Плюс две на всякий случай, вдруг кто добавки попросит. Максим звонил вчера: «Мам, мы будем к двум, с Катей». Она сказала «хорошо, жду», положила трубку и пошла в большую комнату, где Олег смотрел футбол. — Только не начинай за столом. Пожалуйста. Один раз — не начинай. Олег даже не повернулся. — Чего я начну-то? — Ты знаешь. Про работу его не трогай. Про свадьбу не спрашивай. Приедут — посидим, поедим, и всё. Ладно? — Да ладно, Галь. Что я, зверь какой. Она постояла в дверях, вернулась на кухню. Картошка в миске уже потемнела, надо было залить водой. Открыла кран, подставила кастрюлю. Подумала, что надо бы протереть зеркало в прихожей и убрать обувь в шкафчик, чтоб не стояла грудой у порога. Катя первый раз придёт — стыдно, если в коридоре чёрт-те что. *** Она работала воспитательницей тридцать лет. Пришла после педучилища в муниципальный садик на окраине — и осталась.

Суббота. Стою на кухне, режу картошку. Крупно, кубиками — как она резала. Тамара Ивановна всегда так резала. Крупно, чтоб не разваривалось. Я десять лет смотрела, как она это делает, а сейчас стою и не могу вспомнить — она сначала картошку кидала или морковь. Вот ведь. Тамара Ивановна умерла три недели назад. В интернате, ночью. Дежурная записала время — четыре двадцать утра. Олег приехал на следующий день. Я не приехала. У меня была смена. Ну а что — мне смену бросать? Она уже умерла. А суп я варю, потому что суббота. Потому что десять лет подряд по субботам у нас был суп. Тамарин суп. С укропом, с разваренной картошкой, с запахом, от которого Кирюшка ещё из коридора кричал: «Баб, готово?» Сейчас Кирюшка в комнате, в наушниках. Ему четырнадцать, и он, кажется, до сих пор не очень понял, что бабушки больше нет. А может, и понял. Откуда мне знать, что у него в голове. Ладно. По порядку. Тамара Ивановна появилась у нас десять лет назад. Приехала с клетчатым чемоданом и пакетом, в пакете

Катя не брала трубку четвёртый день. На пятый я набрала Стёпу — зять ответил не сразу, голос сонный, хотя три часа дня. — Стёп, что с Катей? Не берёт, не пишет. У вас всё нормально? — Тёть Вер… Она не хочет пока разговаривать. Вы не звоните, ладно? И отключился. Вот так — бросил трубку. Стёпа, который всегда «здрасте-до свидания», дверь придержит и сумки до машины донесёт. А тут — «не звоните». Как отрезал. Я стояла посреди кухни с телефоном в руке. За окном дети орали во дворе, катались на великах — визг, лязг, чья-то мама кричала с балкона. Обычный майский вечер, Калуга, улица Кирова, пятый этаж. Чайник стоял на столешнице — я его так и не включила. Забыла, зачем вообще подошла к нему. Набрала Катю ещё раз. Гудки, гудки, гудки. Потом тишина — сбросила. Написала: «Катюш, я волнуюсь. Позвони, когда сможешь. Люблю». Одна галочка. Вторая появилась через час, но ответа не было. Вечером пришёл Толя с работы. Разулся в коридоре, куртку повесил, руки мыть. Всё как всегда. Двадцать восемь лет

Юля стояла посреди двора с открыткой в одной руке и шоколадкой «Алёнка» в другой, а Сонька уже нарезала третий круг на розовом велосипеде — том самом, с плетёной корзинкой спереди и белыми колёсами, — и кричала на весь дачный посёлок: — Бабушка, спасибо, спасибо, он самый лучший! Нина Геннадьевна сидела на веранде в плетёном кресле и принимала восторги так, будто лично этот велосипед собрала. Золовка Марина снимала Соньку на телефон. Тётя Валя, Олегова крёстная, повторяла: «Ну, Нина, ну, угодила». А Олег стоял у мангала, ворошил угли и не смотрел Юле в глаза. Юля знала этот велосипед до миллиметра. Царапину на левом крыле — коробку неудачно вскрыли прямо в магазине, когда она попросила проверить комплектацию. Звонок в форме божьей коровки. Корзинку, оплетённую искусственным ротангом, — Юля специально выбрала такую, потому что Сонька таскала с собой везде плюшевого кота и ему нужно было «ехать с комфортом». Этот велосипед стоил девять тысяч восемьсот рублей. Юля помнила цену наизусть, п