Страшные сказки от Наташки

Лачи вошла в дом дяди Моти, где Егор сидел у печи, бесцельно помешивая угли кочергой. Его лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени. — Мы идём в лес, — твёрдо сказала она. — Прямо сейчас. И без охраны. Егор поднял взгляд: — Но… — Если мы возьмём с собой людей, всё испортим, — перебила Лачи. — Проклятие почувствует чужое присутствие. Оно хитрое, древнее. Только мы вдвоём — и никто больше не должен знать, куда мы отправились. Егор помолчал, затем кивнул: — Хорошо. Я доверяю вам. Они вышли, когда сумерки уже начали сгущаться. Дождь прекратился, но земля была сырой, а воздух — тяжёлым и влажным. Лачи шла впереди, держа в руке амулет из чёрного агата — он слегка теплел, указывая путь. Егор следовал за ней, сжимая в кармане фонарик и стараясь не отставать. Лес встретил их тишиной. Деревья стояли плотно, их ветви переплетались над головой, почти не пропуская свет. Лачи шла уверенно, но настороженно — она чувствовала, как воздух становится гуще, как пространство вокруг искажается, сл

Хруст веток за спиной заставил её испуганно обернуться. Никого. Лишь тёмные силуэты деревьев, сгорбившихся под тяжестью ночи, да шевеление теней, будто бы оживших в неровном свете ущербной луны. Интуиция кричала — беги, прячься. Только прятаться было негде. Лес вокруг казался чужим, враждебным, словно нарочно сжимал кольцо вокруг неё. Снова послышался хруст сломанной ветки — ближе, отчётливее. Сердце застучало в горле, дыхание сбилось. Она резко обернулась именно в тот момент, когда удавка из цепи просвистела в воздухе. Машинально закрыв голову руками, она слегка пригнулась — и цепь задела её лишь по касательной, обожгла плечо холодным металлом. Но уже в следующий миг раздался новый взмах — и на этот раз оружие достигло цели. Она упала, задыхаясь, чувствуя, как стальные звенья впиваются в кожу. Мужчина обмотал цепь вокруг её шеи и резко потянул. Перед глазами заплясали красные круги, в ушах зазвенело, сознание быстро покидало её. Она пыталась схватиться за цепь, царапать руки нападавш

Вячеслав сидел на стуле в допросной, сцепив пальцы. Кирилл Александрович и Саша внимательно слушали его рассказ. Джек, которого пустили в коридор участка, тихо скулил у двери. — О том, что у меня есть брат, я узнал случайно года три назад, — начал Вячеслав. — На улице ко мне подошли ребята и общались, словно мы знакомы, и только потом поняли свою ошибку. Сначала думал, может, просто очень похожи — бывает же такое. Ну а потом спросил у мамы, есть ли у меня брат. Он сделал паузу, провёл рукой по лицу. — К слову, мой отец меня не воспитывал, хоть и признал. У отца была семья, дети. Он платил алименты, пару раз приезжал в гости, когда я был маленьким, но на этом всё. Мама никогда не рассказывала про других детей — боялась, что я начну искать отца, обижусь на неё… Кирилл Александрович откинулся на спинку стула, внимательно разглядывая Вячеслава. — И что было дальше? — мягко подтолкнул он. — Я немного поспрашивал про него, — продолжил Вячеслав. — Выяснил, что брат старше меня на пять лет. М

В то утро погода выдалась особенно мерзкой — лил холодный, нудный дождь, небо затянуло свинцовыми тучами, а воздух пропитался запахом сырости и гнили. Саша бы с удовольствием проспала до десяти утра, особенно если это суббота, но её пёс Джек этого бы не понял. Едва на часах пробило шесть, он притащил поводок прямо в кровать, ткнулся холодным носом в руку и тихо заскулил — настойчиво, требовательно. Зевая и тихо ругаясь, она глянула на улицу. Дождь барабанил по подоконнику, размывая очертания деревьев за окном. Она оделась потеплее: джинсы, свитер с высоким воротом, ветровка с капюшоном, резиновые сапоги. Вышла под дождь, натянув капюшон до бровей. Джек, собака интеллигентная и никуда не спешившая, медленно брёл по тропинке, рассматривая кусты и нюхая землю. Или просто смотрел вперёд, словно задумавшись о глобальном мировом кризисе. Его уши подрагивали от каждого звука, а глаза внимательно изучали окрестности. Саша следом, погружённая в свои мысли, и машинально отмечала знакомые детал

Этот домик обычно никто не замечал — маленький и неприметный, он словно растворялся в тени раскидистых кустов сирени. Сирени здесь росло вдосталь: она оплетала старые ограды могил, пробивалась сквозь трещины в каменных плитах и даже забиралась на покосившиеся кресты. Весной воздух наполнялся густым, почти одурманивающим ароматом — таким насыщенным, что от него кружилась голова и перехватывало дыхание. У низеньких, едва заметных ворот стояла кривая лавка, потемневшая от времени и дождей. В хорошую погоду на ней неизменно сидела старушка с чёрным котом. Кот, огромный и лоснящийся, всегда лежал, свернувшись клубком у её ног, а его жёлтые глаза будто сканировали пространство вокруг, замечая то, что было скрыто от человеческих глаз. Говорили, что бабка та сумасшедшая — иначе зачем жить в таком месте, да ещё и одной? Дом и правда стоял в необычном месте — на старом кладбище, где давно не хоронили и куда редко заглядывали люди. Погост сильно зарос сиренью и деревьями; порой пробраться сквозь

Мужчина стоял в темноте и смотрел на спящих жену и дочь. В тусклом свете луны, пробивавшемся сквозь щель в шторах, их лица казались безмятежными — дыхание ровное, ресницы едва заметно подрагивают. Обычно в такие моменты он чувствовал прилив нежности, тепло разливалось в груди, но сейчас внутри было лишь глухое раздражение, перерастающее в ненависть. Оно поднималось откуда‑то из глубин, будто чёрная вязкая субстанция, заполняющая каждую клеточку тела. Он вышел на кухню, дрожащими руками схватил графин с водой и сделал несколько жадных, прерывистых глотков. Вода стекала по подбородку, капала на футболку. Где‑то в подсознании крутилась мысль, словно застрявшая пластинка: «Это неправильно! Я люблю жену и дочь! Что за чертовщина?!» Но тихий шёпот появился снова — едва уловимый, но настойчивый. Он звучал не снаружи, а внутри головы, будто кто‑то шептал прямо в мозг. Мужчина замер, прислушиваясь. Постепенно он начал кивать, словно соглашаясь с этими словами. Взгляд упал на кухонный блок, где

Лачи села на стул, тяжело вздохнула и провела рукой по лицу. Её пальцы слегка дрожали — обряд отнял немало сил. — Вы думаете, что худшее позади, — тихо сказала она, глядя на Дашу и Олю. — Но это только верхушка айсберга. Я теперь точно знаю, что за старуха с иглой преследует вас. Оля прижалась к матери, в её глазах снова появился страх. — Это не просто дух, — продолжила Лачи. — Это мертвец, которого призвали для особой работы. Колдун, к которому обратилась Зинаида, провёл зловещий обряд: он призвал дух давно умершего человека и привязал его к вашей семье. Даша почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Что за работа? — прошептала она. — Этот мертвец лишает жертву органов чувств, — объяснила Лачи. — Постепенно, один за другим. Сначала пропадает обоняние, потом слух начинает искажаться — обычные звуки кажутся шёпотом или криками. Затем зрение затуманивается, появляются видения. В конце концов человек теряет осязание и вкус. Но самое страшное — это сводит с ума. Жертва остаётся в ло

За окном барабанил дождь — первый по‑настоящему весенний. Он лил уже третий день без остановки, словно небо решило смыть деревню с лица земли. Дороги размыло, мосты унесло бурным потоком — теперь сюда не попасть, да и не выбраться. Но жители деревни — люди привычные, запасливые: у всех был запас еды, полные подвалы овощей и солений, а в домах пахло сухими травами и воском от свечей на случай, если свет опять отключат. В одном из домов было тепло и уютно. На плите булькал наваристый суп, распространяя аромат укропа и мяса. Девочка лет шести, Оля, сидела за столом и раскрашивала принцессу в альбоме, старательно выводя розовые и голубые тона. Женщина, её мать Дарья, сидела у окна и вязала свитер для дочки. Её пальцы двигались машинально, а взгляд был устремлён в серую пелену дождя. Когда‑то она вышивала картины, которые потом дарила близким, — тонкие, изящные работы, где цветы казались живыми, а птицы вот‑вот взлетят. Теперь её максимум — вязание. И то не всегда получается: иногда узоры

За окном буйно цвел сад — розы тянулись к солнцу, в воздухе витал густой, почти приторный аромат жасмина. Но в комнате, как и во всём доме, царило горе и уныние — будто невидимая тень легла на стены, поглощая свет и радость. Женщина на кровати утопала в груде подушек, словно пытаясь скрыться от реальности. Она выглядела смертельно больной: нос заострился, подчёркивая впалые щёки; кожа, тонкая и сухая, напоминала жёлтый пергамент, испещрённый сетью глубоких морщин; ресниц практически не осталось, а веки казались слишком тяжёлыми для измождённого лица. И только глаза ещё жили на этом лице — большие, тёмные, с неискоренимой искрой воли, они смотрели куда‑то вдаль, будто видели то, что скрыто от остальных. Редкие седые волосы были прикрыты потрёпанной косынкой в мелкий цветочек — она скрывала залысины, но не могла скрыть следы безжалостного времени и болезни. Ещё полгода назад эта женщина была уверенной в себе бизнес‑леди, железной леди своего небольшого царства. Она управляла компанией

За окном начиналось туманное серое утро. Густой, словно кисель, туман стлался по земле, поглощая очертания домов и деревьев. Старая берёза у калитки медленно покачивала ветвями, словно в такт беззвучной музыке — её искривлённые сучья напоминали скрюченные пальцы, тянущиеся к небу. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом сырости и прелой листвы. Улица была пустой, как будто и не рабочий день: ни спешащих на работу людей, ни лая собак, ни гула машин — лишь зловещая тишина, нарушаемая редким скрипом рассохшихся ставен. Казалось, мир вымер, и она осталась одна на белом свете. Уже выйдя за калитку, женщина машинально посмотрела на окна соседнего дома. Сквозь пыльные стёкла, покрытые паутиной трещин, ничего не было видно — они словно слепые глаза, уставившиеся в никуда. Соседний двор зарос бурьяном выше человеческого роста, колючие стебли цеплялись за подол платья, будто пытаясь остановить. Краска на воротах облупилась клочьями, обнажая ржавое железо, а крыльцо провалилось, прогнившие доски