Олег Цендровский

Среди множества образов тибетского буддизма есть один, который запоминается мгновенно: худой человек с зеленоватой кожей, одетый в тонкую белую ткань, сидит на скале и прижимает ладонь к правому уху. Это Миларепа — великий йог, поэт и один из самых почитаемых святых тибетского буддизма, живший в XI–XII веках. Путь Миларепы был тернист и являет собой квинтэссенцию всего человеческого бытия — от нижней точки нашего развития до наивысшей. Он пережил утраты и издевательства, и в его уме поселились страх, ненависть, жажда мщения, гордыня и всевозможные заблуждения. Он запятнал свою совесть дурными делами, был отвергнут обществом и — в поисках искупления и трансформации — обратился к духовной практике. Он прошел через муки одиночества и муки обучения и провел долгие годы в скитаниях по горам, питаясь крапивой и другими растениями. Наконец, Миларепа победил своих внутренних демонов, приручил их и реинтегрировал, достигнув совершенного просветления. Свои прозрения Миларепа выражал не цитатами

В обычной жизни наше внимание похоже на подзорную трубу: мы направляем его на задачу, эмоцию, мысль или собеседника и выносим все остальное за скобки. Мы не замечаем узости своего фокуса внимания, поскольку ум очень быстро перемещает свою подзорную трубу от одного предмета к другому, создавая иллюзию широты. Разумеется, умение сужать свое восприятие до тугого луча — это ценный инструмент, но злоупотребление им обходится очень дорого. Привыкнув к узкому углу обзора, мы рефлекторно искажаем реальные пропорции и преувеличиваем все то, на чем сфокусировались. Даже если предмет сам по себе мал, даже если проблема является пустяковой, увиденные через подзорную трубу, они занимают все поле нашего восприятия и накачиваются огромными объемами нервной энергии. Так возникают многие формы страдания: застревание в тревожных мыслях, болезненная фиксация на одной эмоции и ощущение, что мир сузился до занимающей нас проблемы. Всякий раздражитель завладевает нами. Преувеличивая одни стороны жизни, узки

Мы привыкли думать о расслаблении как о чем-то, что происходит само собой, когда мы прекращаем работать. Увы, реальность устроена сложнее и жестче: даже когда мы отодвигаем свои дела в сторону, мысли и образы продолжают роиться в сознании, мышцы остаются напряженными, а сердце стучит в прежнем ускоренном темпе. У нас не получается достичь быстрого и глубокого расслабления, потому что за дни, месяцы и годы жизни в нашем уме и теле сформировалась огромная инерция из тлеющих очагов напряжения, нерешенных проблем и конфликтующих реакций. Эта инерция, точно бесконечный поезд, тянется из глубокого прошлого, с каждым годом обрастая новыми дребезжащими вагонами. В моменты внешнего покоя, когда наше внимание не поглощено никакой задачей, поезд прибывает на станцию и начинает разгружать свои бесконечные вагоны прямо в нашем сознании. «Давно уже пора разобраться с этим грузом!» — можем сказать мы. Но, к сожалению, такая автоматическая разгрузка происходит крайне неэффективно: по большей части наш

В нашем уме много мыслей, чувств и желаний, а во внешней жизни происходит множество событий. Мы привыкли отождествлять себя с ними и верить, что ничего, кроме этого, нет, и что конкретное состояние потока обстоятельств и представляет собой самое главное. Так как обстоятельства переменчивы и капризны, то мы, отождествив себя с ними, ощущаем, будто мир непрерывно от нас ускользает. Наш ум сжат до своего непостоянного содержания, сросся с ним и тем не менее тщетно пытается его контролировать. Нам не на чем удержаться, и мы чувствуем себя под угрозой. В своем повседневном состоянии ум ограничивает себя еще больше: до малой части от этой малой части. Мы не только отождествляем себя с непостоянством тел, вещей и психических состояний, но и полностью уходим в отдельные мысли, фантазии и желания. Мы срастаемся со своими привычками и ожиданиями, заботами и планами, проектами и проектиками. Когда поток непостоянства разделяет нас с тем, что мы любим, и уносит дорогие нам вещи, места, чувства и с

Какова наша самая навязчивая привычка? Это привычка желать: желать много, желать неумеренно, желать непрерывно. Но чего мы желаем? Мы желаем, чтобы реальность была не такой, какая она есть. Ум наполняют сотни внутренних голосов, убеждающих нас, что с нашим настоящим, прошлым и будущим что-то не так. Мы чувствуем извечную нехватку, и желание тянет нас прочь из любой ситуации, в которой мы оказываемся, на поиски чего-то лучшего, а затем гонит дальше, и так без конца. Желание порождает в нас крупную нервную дрожь, которая расходится волнами и вызывает страдание в уме и напряжение в мышцах тела. Эта дрожь — не просто метафора. Достаточно время от времени обращать пристальное внимание на собственное тело, чтобы обнаружить ее следы: сжатая челюсть, приподнятые плечи, напряжение в животе, стиснутые пальцы. На тело нанесена карта наших фрустрированных желаний, записанных языком мышечных зажимов. Мы носим в себе хроническое напряжение, которого даже не замечаем, потому что оно стало фоном нашей

Открывая для себя смысл жизни, мы видим, что неразрывно связаны с чем-то бесконечно большим: события нашей жизни, мысли и поступки, прошлое, настоящее и будущее перестают быть разрозненными фрагментами и складываются в упорядоченный узор. Но что именно значат его завитки и изгибы? Каков характер нашей связи с целым? Хорошо это или плохо? Ведь вполне возможно, что наша связь с миром — это тягостное бремя. Нам может казаться, что мы увязли в мире, связаны им по рукам и ногам и подчинены его махине, точно крошечные шестеренки непостижимого гигантского механизма. Существует огромное количество возможных прочтений узора нашей жизни, но за всю свою историю человечество обнаружило лишь одно по-настоящему рабочее решение, при котором картина целого приобретает удивительную красоту и последовательность, а наша связь с миром перестает быть рабством и проклятьем и становится благом и наслаждением. Это «прочтение» смысла жизни зовется любовью. На фундаментальном уровне любовь — это не чувство изби

«Область Арнхейм II». — Рене Магритт, 1962 г. — К чему стремятся все люди? — К счастью. По крайней мере, таков самый первый ответ, который приходит на ум. Мои первые сомнения во всеобщем стремлении к счастью появились, когда еще в подростковом возрасте я начал изучать работы Ницше, одного из самых проницательных умов в истории. Ницше упорно подчеркивал, что стремление к счастью не принадлежит к числу основных мотиваторов нашего поведения и движущих сил истории. Он считал счастье всего лишь побочным эффектом, своего рода яркими огоньками, которые иногда сопутствуют нам в процессе достижения чего-то по-настоящему важного и при этом более сладостного, чем счастье. В своей блестящей саркастической манере Ницше писал: «Человек стремится не к счастью; только англичанин делает это» [1]. Мой личный опыт в полной мере это подтверждал: счастье в его расхожем понимании никогда не было одним из моих устремлений. Как и у всех, в моей жизни были эпизоды сильных и приятных переживаний, бурного эмоцио

«Доля огня». — Рене Магритт, 1947г. Если эмоции — это мгновенные сигналы, направляющие поведение здесь и сейчас, а чувства — более сложные и устойчивые состояния, формирующие наши долгосрочные склонности, то желания представляют собой следующий этап: мост между внутренним миром переживаний и внешним миром поступков. Желание рождается, когда сырая энергия эмоций и чувств, пройдя через фильтры памяти, интеллекта и разума, кристаллизуется в настойчивое внутреннее требование. Главная функция желания — сфокусировать рассеянный свет отдельных переживаний и превратить аморфное «Я чувствую» в императивное «Я хочу». В то время как эмоция говорит «Мне плохо», а чувство говорит «Мне одиноко», то желание говорит «Я хочу это изменить — и вот как». Это вектор, указывающий, к чему именно нам следует приложить свои усилия. Страх перед бедностью, смешанный с воспоминаниями о лишениях и тягой к удовольствиям, превращается в желание разбогатеть. Радость от близости, окрашенная чувством любви и мечтами о

«Главная встреча». — Рене Магритт, 1947 г. Наш ум — это не монолитный дворец, которым управляет один-единственный царь по имени «Я». Скорее, это оживленная площадь, на которой постоянно что-то происходит. Здесь есть эмоции и чувства, мысли и воспоминания, надежды и страхи, желания и намерения. И ни одно из этих явлений нельзя назвать главным. Они все взаимозависимы друг с другом и с внешним миром. Вы можете задаться вопросом: «Почему я выражаю эту эмоцию в этой ситуации?» Ответ — потому что сошлись воедино тысячи условий. Наше сегодняшнее настроение зависит от того, как мы спали ночью. Сон зависел от мыслей, которые занимали нас вечером. Мысли зависели от разговора, который состоялся днем. Разговор зависел от опыта из прошлого. Связи между нашими переживаниями и событиями в мире уходят вглубь и вширь на необозримые дистанции. Эмоция не рождается из ниоткуда. Она — как цветок. Чтобы он вырос, нужны были семя, почва, вода, солнце и время. Точно так же наша реакция — это «цветок», выросши

«Дух странствий». — Рене Магритт, 1926 г. Люди постоянно слышат предостережения против агрессии, но продолжают тянуться к ней и ее атрибутам: оружию и большим мышцам, дерзости и наглости, умению угрожать, подавлять и разрушать. Что-то внутри нас упрямо верит, что агрессия способна хорошо защитить нас от угроз внешнего мира. Мы боимся, что станем уязвимее, если отпустим ее. Там, где бессильна теория, помогает опыт, поэтому я расскажу пару историй из своей жизни. В юности одним из моих главных увлечений было чтение книг в жанре фэнтези и фантастики. Они будоражили воображение, рисовали в уме красочные картины и отличались невероятным разнообразием миров, героев и сюжетов, чем не могла похвастаться более реалистичная литература. Я сотнями читал лучшие образцы этих жанров, перемежая их с более серьезными художественными и философскими произведениями. Оглядываясь назад, я понимаю, что моя тяга к небывалому и нереальному была проявлением великого томления человека по исследованию богатства ж