Стакан молока

Через два года работы на автостанции я сколотил достаточно деньжат, чтобы купить на толкучке подержанный мотоцикл «Ковровец». Разумеется, предварительно договорился с посредником, чтоб подобрал стоящую машину, иначе там могли такое всучить! Пришлось, конечно, раскошелиться за услугу, зато и машину получил как новенькую. Это был самый счастливый день в моей жизни. Когда я примчал на мотоцикле на станцию, ребята загудели: – Ну-у, даешь, кореш! Такой агрегат отгрохал! – Полностью на ходу или еле живой? – поинтересовался Вадька. – Живей не бывает, – хмыкнул я. – От барахолки шуровал на полную катушку. Генка подрегулировал электропитание машины и хлопнул меня по плечу: – Все это неплохо, но не забывай про учебу. «Какую учебу, – подумал я, – если у меня уже все есть для счастья?» Первое время, еще без прав, я разминал колеса только по нашей окраине. С сухим треском, в облаке выхлопного газа проносился по улицам, наводя панику на прохожих. Понятное дело – мой конь вилял из стороны в сторону.

Популярный лет десять назад артист Коленко получил приглашение сниматься в фильме трендового режиссёра, поднявшегося в девяностые на бандитской теме. Бандиты у режиссёра получались классные, обаятельные, безбашенные, где-то Робин Гуды, где-то Свидригайловы. Сейчас, когда сам бандит изменился: окультурился, бросил пить, курить, стал спортивен и даже читающ — режиссёр, не очень это усёкший, немного попритих, но снимать всё равно продолжал. Наш артист обрадовался, даже очень. Его в последнее время звали сниматься редко. Виной тому было отчасти время: вообще кино снимать стали меньше — сказывался кризис в стране, а отчасти то, что ему перевалило за сорок, он полысел, погрузнел как-то, несмотря на постоянные занятия единоборствами (Коленко даже имел в чём-то какой-то пояс). Короче, стал наш артист превращаться в папика, но до настоящего папика не хватало ему большого пуза, блестящей лысины, скрипучего баса. Наш герой сохранил легкий молодцеватый тенор, ясные честные глаза и длинные музыкаль

Тогда, в конце пятидесятых, по радио только и говорили о горах намолоченного хлеба и тоннах надоенного молока и о том, что мы скоро догоним Америку по мясу. Потом объявили, что уже почти догнали и вот-вот перегоним, и, наконец, твердо заверили, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». А у нас, на окраине, именуемой Арским полем, от магазинов тянулись очереди за маслом и крупами, а мяса и в помине не было. Но особая нелепость – в волжском городе не было рыбы. После строительства Куйбышевской плотины благородная рыба в Волге почти исчезла, а ту, что осталась, вылавливали и отправляли в Москву. Конечно, при желании можно было купить стерлядь на рынке, у браконьеров, но это было не всем по карману. Кстати, Москву у нас недолюбливали. И потому, что в нее везли нашу рыбу, и потому, что только в ней устраивали международные фестивали, всякие гастроли. Столица представлялась неким чудовищем, пожирающим все материальные и культурные блага, гигантским увеселительным це

Мы горазды на воспоминания, и всё же я никогда не думал, что придётся писать об Александре Казинцеве. Хотя мы из разных поколений, и в отношении других своих старших собратьев по ремеслу я нет-нет да ловил себя на мысли о том, что не за горами пора расставаний, печальных некрологов, вообще прощальных речей, которые, скорее всего, придётся говорить мне по естественному закону бытия. Но все эти грустные соображения не касались Александра Ивановича, словно ему в отличие от остальных было отведено несколько жизней. И тем более я не предполагал, что этот ряд моих вот-вот готовых уйти товарищей возглавит Казинцев, едва ли не самый младший из всех… Мы познакомились в осеннем Иркутске на ежегодных Днях русской духовности и культуры «Сияние России». Это было в 2011-ом. Годом ранее «Наш современник» опубликовал мой рассказ «Теплоход “Благовещенск”», отмеченный журнальной премией для молодых авторов. К тому времени у меня уже были публикации. Но все они имели областной статус, и этот мой выход на

Три года я проработал на автостанции. Только однажды достался мне клиент – в костюме с иголочки, рожа плоская, как блин. Застопорил машину в боксе, врубил музыку – сажает аккумулятор, олух. – Этого надо потрясти, – на ходу бросил мне Вадька. Я только попробовал сцепление, и мне все стало ясно – надо менять диск, а их на складе не было. – Ничем не могу помочь, – возвестил франту Василь Петрович. – С этим у нас глухо. Покамест можно поставить старый. Раскис клиент, таращится на драндулет. – Отпуск, – говорит, – вылетает в трубу. А я ему: – Хана! Сливай воду, – потом отвожу в сторону: – У меня есть свой, почти новый. – Выручай, – канючит пижон. – Я заплачу. – О чем речь, – говорю. – Чок! Заметано! Ставь на ТО-2, сам покинься, поболтайся где-нибудь, только никому ни слова. Часа два верных я снимал коробку, разбирал корзину, а штучки все увесистые. Через час Очкарик кричит, но так, для профилактики, он-то все сечет: – Ты что полдня с прокачкой колупаешься? Давай веселей!.. – Так ведь вон ещ

При прощанье всегда неожиданны сроки: Чем дороже друзья, тем утрата горька. Я всегда буду помнить чеканные строки. В этот день роковой меня давит тоска. На поминках друзья, день на редкость погожий, Панорама всей Лавры видна из окна. И прощанья слова пробирают до дрожи: И язык наш один, и Отчизна одна. И друзей дорогие и светлые лица; Сколько лет были спаяны общей судьбой. Вместе служим Отчизне и слово пусть длится, И чеканно звенит в память дружбы строкой! 2025 / Автор: Валентин Суховский 15 апреля 2026 года - ровно год со дня смерти поэта Валентина Васильевича Сорокина. В Москве его будут поминать на литературно-музыкальном вечере в Доме национальностей. Будут поминать и в родных краях, в с. Кананикольском. Поэт и время: прошел год со смерти Валентина Сорокина Год назад не стало поэта Валентина Сорокина Читайте статью Лидии Сычёвой в МК: https://www.mk.ru/culture/2026/04/14/poet-i-vremya-proshel-god-so-smerti-valentina-sorokina.html На видео - песня, которая звучала год назад, у г

Часто передо мной встает та картина: окраина Казани, дома из жухлого кирпича, ржавые пожарные лестницы, «пятак», где собиралась наша команда. По теперешним меркам мы выглядели дуралеями. Нельзя сказать, что нас связывала какая-то внутренняя опустошенность, бездуховность. Нет. Мы учились и работали, и у нас были свои интересы, просто по молодости жили бездумно, без всяких границ дозволенного, и хотели держать судьбу в своих руках, а не слепо повиноваться авторитетам. Наша команда просуществовала недолго, и ее нельзя принимать всерьез, она всего лишь отправная точка в дальнейшей жизни. Но все же ее нельзя сбрасывать со счетов. Я попытаюсь показать тогдашнюю нашу жизнь в модном сейчас стиле ретро, с теми же словечками, какими мы щеголяли в то «золотое времечко». Прежде всего о везучем Вадьке, моем закадычном дружке. Ему всю ночь протоптаться под окнами – раз плюнуть, залезть по водосточной трубе на третий этаж, отгрохать букет цветов в январе – ничего не стоило. Что и говорить, он умел ох

«Мне мало надо! / Краюшку хлеба / И каплю молока. /Да это небо, / Да эти облака» — строки, которые Хлебников редактировал незадолго до своего ухода, заметив однажды: «Люди моей задачи умирают в 37 лет». Так и случилось. «Часовщик человечества», прозванный Председателем земного шара и Королём времени, упорно вычислял цикличность исторических событий и предсказал много чего: Первую мировую, Октябрьскую революцию и даже всемирную паутину — Интернет. Про Каспий и птиц Современники отмечали его тихую скромность, необычайно голубые глаза, птичьи манеры и сравнивали то с цаплей, то с аистом и воробьём. Хлебников не возражал, мол, «хожу как журавель». Для него в природе и мире всё было едино, по-родственному связано. По заповеди Христа герой незаконченной ранней повести «Еня Воейков» стремится «любить как самого себя» и ближнего и всё вокруг — от скал и озёр до хора кузнечиков и озабоченно пробирающегося среди песчинок муравья. «Смотри, какой цветок! А этот? Ты их не мни, ты их люби, береги…».

Светлана Сергеевна не понимала, откуда этот звук – жалобный, похожий на стон или тихий плач ребёнка. Тишина в Ястребове вечерами стояла такая, что было слышно, как, взлетая, тяжело хлопают крыльями старые вороны. Три жителя села, а точнее – жительницы, зимовали в трёх бывших совхозных домах, построенных в семидесятые годы. Совхоза давно нет, а так и не обшитые вагонкой дома, чёрные от старости, стоят. В каждом четырёхквартирном доме осталось по одной хозяйке. Другие ястребовцы разъехались по городам или ушли в иной мир. Светлана Сергеевна, Надежда и Галина – вот эта троица и доживала свой век в Ястребове. Учительница, доярка и почтальон. Все, конечно, бывшие. Давно в селе нет школы, фермы и почты. Жизнь ещё теплилась в соседней деревне Чернышёво, до которой два километра пешком. Женщины ходили туда в магазин, автолавка ради трёх покупательниц ездить отказывалась: невыгодно. Светлана Сергеевна – светловолосая, чуть полноватая, с грудным тихим голосом. Пройдёшь мимо – вроде и взгляду не

Я чего приехала в город, к доктору-то? У нас в райцентре нет такого. Фельдшерица давно бумажку дала. Может, городской доктор каких таблеток выпишет. А как раньше лечились! У матушки голова заболит – дак сырым мхом обложит и завяжет платком потуже. Ох, досталось ей в жизни. Не приведи Господи! Семнадцать годков ей было, когда война началась. Погнали в Карелию на оборонные работы. Не доехали – разбомбили полсостава у Беломорска. А матушке повезло в первый вагон попасть, так у неё ни царапины. Каково им было скалы-то копать – камень один! Надорвалась… Как потом и родила нас... Бог помог! На работу отправили в августе, а домой отпустили только в ноябре. Никакой одежды тёплой, считай, не было. В обносках добирались, на перекладных, пешком. Стучались ночевать, так многие не пускали на порог – все девушки во вшах, запаршивели. В одной деревне у матушкиной подруги-то родственники жили. Накормили от пуза, она и умерла в ночь – заворот кишок. Нельзя было отощавшую так кормить. А что люди ели в в