Ясный день

- Ужинать будешь? – спокойно спросила Инна, будто не было только что напряженного разговора, который ошеломил Петра. Он по-прежнему сидел, чуть склонившись, глядя в одну точку. - Что? – спросил он. - Я спрашиваю: ужинать будешь? – повторила Инна, и при этом голос у нее был спокойным и уверенным, будто и не говорила она пять минут назад о своем отъезде. - Нет, - ответил Петр. – Какой уж тут ужин, когда новость, как снег на голову. Инна усмехнулась. – Ну как знаешь, хотя, не зря говорят, как бы там ни было, а обед по расписанию… И тут его прорвало, как будто копилось где-то внутри непонимание, негодование, а потом вырвалось наружу. – Какое расписание?! Это тебе не расписание автобуса на остановке, это развод, Инна… развод… - И что? – спросила она. – Что теперь? Миллионы людей разводятся, так что давай без истерик. Петр поднялся, сжал кулаки, хотя всегда был покладистым и мирным семьянином. – Какое спокойствие, если ты уезжаешь с ним… как его там? Генрих что ли… - Мы уже говорили об этом,

Золотистое солнце почти спряталось за горой. Оно теперь рано прячется, не балует своим теплом. Восьмилетняя Света прилипла к окну, касаясь кончиком носа стекла, надеясь первой увидеть отцовский грузовик. И вот на сельской улице из-за поворота вынырнул громыхающий кузовом, подпрыгивающий на ухабах отцовский самосвал. - Папка, папка едет! – Света спрыгивает с табуретки и бежит на улицу, ее светлые косички треплются по худеньким плечикам. - Ах ты, Светик-семицветик! – Хозяин грузовика хватает дочку сильными руками, сжимающими весь день баранку, поднимает над своей головой, от чего Света заливается радостным смехом. Потом, чуть опустив, держит ее на руках. Она прижимается к его лицу, чувствуя щекой отросшую за день щетину. - Айда, покажу, что я тебе привез. Света уже догадывается, но молчит, подыгрывая отцу. Александр кладет на стол матерчатую сумку, больше похожую на небольшой мешок, извлекает из нее что-то завернутое в рыжую бумагу; разворачивает и Света видит два кусочка сала, кусочек ч

Прошло то время, когда на рубль можно было накупить продуктов, а Лёнька продолжал клянчить старыми деньгами: - Анна Ивановна, дай рупь! – Подразумевая под этим рублей сто. Вот так сразу, без предыстории, как рубанет с плеча утречком рано: - Дай рупь! - Иди отсюда, охламон, - отвечает ему Анна Ивановна, которая уже глубоко на пенсии и живет одна-одинешенька. - Вот же ведьма старая, - буркнет вслед сорокалетний Ленька, перебивавшийся случайными заработками и нередко занимавший на опохмел. Кто-то давал в долг, а кто-то, как Анна Ивановна - от ворот поворот. - Вот куда ты деньги копишь? – прицепился как-то подвыпивший Ленька к Анне Ивановне. – У тебя же никого нет, живешь одна, как трухлявый пень. - Даже не начинай, денег всё равно не дам, мне они самой нужны. Даже деревенские иной раз задумывались, а и в самом деле, куда ей деньги, одной-то много ли надо. Но правды у Анны Ивановны не узнаешь, скрытная она. Каждое воскресенье, надев праздничную одежду, повязав белый платочек, отправлялась

Николай Степанович любил отцовский дом - бревенчатый, старый, осунувшийся, но такой родной. Это единственное, что осталось от отца, дом, который успел построить собственными руками, как только женился. В этом доме и оставил беременную жену с дочкой, когда ушел на фронт. - Дед, а мы понесем портрет нашего прадеда? – внуки вопросительно посмотрели на Николая. – Все с портретами, а мы хуже что ли? Николай даже прослезился, услышав от Ваньки и Сёмки о портрете прадеда: "Ишь, интересуются, значит неравнодушные ребята выросли", - подумал он. Николай и сам рад пройти по сельской улице с гордо поднятым портретом отца, но фотографии нет. Вообще никакой. Да и погиб Степан Федорович в первые же месяцы войны. Николай уже после его гибели родился, в январе 1942 года. - Некого нести, нет портрета, ни одной фотокарточки не сохранилось. – С сожалением сказал он. Семнадцатилетние Ванька и Сёмка, дети 21-го века, не могли представить, что у человека, пусть и давно ушедшего, нет ни одной фотографии. Даж

Сейчас в банках электронная очередь. Подошел, выбрал нужный отдел, получил талончик с номером и сиди на диванчике, поглядывая на табло. Точно также и я на днях сидела, ожидая, когда вызовут. Люди подходили, как раз напротив меня, и брали талоны, потом расходились по разным уголкам зала. Подошла пара: мужчина с женщиной средних лет. Ну, может 45-48 им. Обычные люди, каких в стране большинство. Он, темноволосый, чуть выше среднего роста, по комплекции не слабый мужчина в серой куртке и джинсах. Она чуть полненькая, светленькая, кудрявые волосы, скорей всего, сами вьются… губы накрашены, пальто у нее синего цвета. Мужчина застыл перед экраном, видимо, пытался сообразить, куда именно нажать. Женщина стояла рядом, потом что-то тихо сказала, наверное, подсказывая. Реакция мужчины обескуражила: - Ну, ты тупая, - сказал он вполголоса. Но этого было достаточно, чтобы сидящие поблизости расслышали его. Женщина что-то еще сказала, а в ответ последовало: - Дура ты, вообще ничего не понимаешь, иди

Никакого спасения не было от пыли, особенно страдали глаза. Но молодежь работала шустро, еще успевали пошутить и посмеяться, хоть и пора стояла горячая. На зернотоке шумно и всегда весело. И все, кто заглянет сюда, уезжал с улыбкой; может потому, что так много девушек в этом бойком месте. Целина. Здесь, в одном из районов необъятной Сибири тоже распахали и засеяли землю, которая, казалось, никогда не поддастся возделыванию. И вот уже который год молодежь трудится на этой земле, выращивая урожай, а потом сдают государству. - Нина, глянь, где там наш «мастер-здрасьте», пусть глянет, чего-то там застопорилось, конвейер остановился… - Юр Юрыч что ли? – откликнулась скуластая женщина в белом платочке. - Ну а кто же еще? Он у нас один, на все руки мастер, не гляди, что молодой, да холостой… - Да вон там, возле бульдозера мается. - А чего? - Ну налаживает… - Вот же какая петрушка! А конвейер стоять что ли будет? Ну тогда кликни Кастаргина, пусть сам разбирается. Наладчика Юрия Юрьевича за гла

- Хорошо ли ты подумала, Шура? В семье ведь всякое бывает, а потом мирятся и дальше живут… все-таки трое детей. А? Чего молчишь? Галина сидит напротив своей давней подруги Александры и пытается вразумить ее. Да, слетел с катушек мужик у Шурки, хоть и двадцать лет прожили, загулял, в том смысле, что запил, да еще руку поднимать стал. - Вот как по мне, так лучше «заяву» на него накатать, чтобы попугать, пусть проучат его… а разводиться… ну не знаю, старший у тебя хоть и взрослый, а вот младшие… их же еще поднимать надо. - Ну так не отказывается он от них, как был отцом, так и останется отцом. А вот мы с Саней теперь по разные стороны. - Ох, Шурка, не знаю, как ты одна… - Да не одна я, с детьми. Шура сидит в своем доме за столом, сложив руки «замочком» на цветастой клеенке. Чайник уже второй раз закипел и отключился. Часы на стене передвигают стрелки, шторы на окнах приоткрыты, хотя уже вечереет, скоро ночь наступит. По осени рано темнеет. Прожила Шура со своим Александром два десятка лет

Осенний дождик тоскливо накрапывал, не решаясь припустить сильнее. Юля смотрела в забрызганное каплями окно микроавтобуса, который вез ее домой. Впрочем, она давно уже считала домом большой шумный город, свою квартирку-студию в одной из высоток. А дом… а что дом? Там родители, там она родилась, окончила школу, а потом уехала учиться и с годами отвыкла от сельских видов, став городской, живущей в бешеном ритме. Юля гордилась, что к двадцати семи годам кое-чего добилась. И, в первую очередь, это учеба в мединституте, потом удачно устроилась в престижный салон красоты. Плюс постоянное повышение квалификации, семинары и прочая занятость по ее профессии. Она бы и сейчас не поехала, если бы не те странности, которые заметила в отношениях родителей. Звонила матери, отца рядом не было, звонила отцу, мать почему-то была непонятно где. - Мам, что там у вас? – спрашивала она. Но Ольга отвечала как-то уклончиво: - Нормально, все живы-здоровы. От областного центра, куда она добралась самолетом, ех

А помните то ощущение, когда в детстве бежишь в кино, прячешь монетку в кармане, торопишься, чтобы успеть на сеанс… И вот уже знакомый контролер, а потом темный зал и волшебный звук кинопроектора из будки киномеханика… незабываемые эмоции. А первый раз в библиотеку, в музей, в театр, на выставку… с самого детства мы живем в лоне культуры, и так много прекрасного окружает нас, благодаря людям, которые все это создают. Так и хочется сказать: красота-то какая! Дорогие читатели и гости моего канала! Сегодня в нашей стране отмечают День работника культуры. И я от всей души поздравляю представителей творческих профессий и специалистов, занимающихся сохранением культурного наследия: художников, скульпторов, дизайнеров, реставраторов, хореографов, музыкантов, писателей, поэтов, работников СМИ и книгоиздателей, кинематографистов, работников кинотеатров, театральных деятелей, работников музеев, выставок, библиотек, экскурсоводов, работников парков культуры, преподавателей школ искусств! Вы толь

- Сидишь? Квасишься значит? А нынче в доме культуры концерт, а потом танцы… шла бы, встряхнулась… - Кому надо, пусть идут, а я не пойду, чего я там не видела? Вон, в телевизоре, концертов хватает. - Эх, ты, дуреха, «чего не видела», - передразнила Серафима Сергеевна – родная тетка Зои Марфиной. О ней нынче речь пойдет, о Зое. – Да себя показать, вот для чего люди идут. Твои-то подружки давно выскочили и сидят за крепкой спиной, деток нарожали… - Ну что вы, тетя Сима, в самом деле, старую пластинку завели… - Да это не пластинка старая, это ты скоро старая станешь, тебе сколь годочков? Двадцать восемь? Ну вот, и сиди дальше до тридцати… Серафима выпалила сразу свое негодование племяннице, потому как переживала, ну куда годится, так в девках засидеться. И ведь не деревня глухая у них, а районный центр, уж можно бы найти кого… хотя, кого найдёшь, когда Зоя не из тех, в кого сразу влюбляются. Серафима вздохнула, взглянула на белобрысую Зою. Нет, волосы у нее светленькие просто, а вот лицо…