Балаково-24

Резкий запах приторной ванили ударил в ноздри раньше, чем щелкнул замок. Вадим терпеть не мог сладкий парфюм. Значит, на его пиджаке висели чужие духи. Он подошел к кровати, брезгливо переложил трубку катетера двумя пальцами, словно боялся подцепить заразу. — Опять слюни, Рита, — Вадим достал из кармана бумажный платок и жестко, царапая кожу, вытер ей подбородок. — Эта твоя сиделка совсем мышей не ловит. Выгоню стерву. Рита смотрела сквозь него. На обоях над шкафом отклеился угол, обнажив серую штукатурку. За три месяца после аварии она выучила каждую трещину в этой спальне. Внутри нее билась, кричала и металась живая женщина, но снаружи остался только кусок мяса, запертый в параличе. Травма шейного отдела. Врачи назвали это «синдромом запертого человека». Вадим стянул галстук, бросил его на спинку кресла. Налил себе виски из графина на тумбочке — прямо над ухом Риты звякнуло стекло. — Знаешь, я сегодня присматривал нам дом в Испании, — он сделал глоток, поморщился. — Твой отец, наконе

Слова “журавлиные ноги” прилетели мне в спину так метко, что я даже шаг сбила. Я шла с речки к дому — босиком в сандалиях, с мокрыми косичками, в старых шортах, которые на мне уже висели, потому что за лето я вытянулась на пол-головы. И вот они, пацаны у магазина, как всегда гурьбой: футбольный мяч, семечки, громкие голоса. Один крикнул, второй подхватил, третий заржал так, будто это лучший анекдот на свете. — Смотри, Поля пошла! Ноги — как у журавля! — Да не журавля, а цапли, — поправил другой. — Ещё и кривые! И все посмотрели туда, куда смотреть больнее всего: вниз. Я делала вид, что мне плевать. Даже лицо “нормальное” сделала. Только внутри всё сжалось, как пружина: и стыд, и злость, и какая-то беспомощность, от которой хочется исчезнуть. Дом был рядом — два поворота, калитка, крыльцо. Я влетела во двор и хлопнула дверцей так, что на крыльце вздрогнула мама. Она стояла с тазом белья, мокрые простыни через край свешиваются, руки в мыльной пене. — Полина, ты чего носишься? — мама под

Звонок в дверь был такой, будто в подъезде пожар и спасаться надо именно через нашу прихожую. Я успела только прижать палец к губам — в комнате спал Егорка, и сон у него был тонкий, как бумага. Артём уже тянулся к замку, виновато улыбаясь, как мальчишка, который заранее знает: сейчас будет скандал, но всё равно открывает. — Ну наконец-то! — влетела Нина Степановна, не снимая пальто. — Где он? Где мой внук? Я четыре часа в автобусе тряслась! Она сказала “мой” так, что у меня под кожей что-то неприятно щёлкнуло. Не обида даже — сигнал. Как будто кто-то переступил границу, которую ты ещё не успела нарисовать. — Нина Степановна, здравствуйте, — прошептала я. — Он только уснул. Давайте тихо, пожалуйста. Свекровь посмотрела на меня так, словно я предложила ей подождать очередь в собственную квартиру. — Уснул? У него вся жизнь впереди, пусть спит потом. Я не на экскурсию приехала, — и уже мимо меня, к детской. — Артём, ну ты хоть покажи, какой он. Артём шёл следом, нервно улыбался и бормотал:

Аня влетела в процедурную так, будто за ней гнались. — Танюш, выручай. Прям сейчас. Я на часик… ну максимум на два. У меня свидание. Нормальное, живое, наконец-то. Я уже у порога, ты же понимаешь… Она тараторила, а сама уже стягивала халат, на ходу поправляла волосы, будто пыталась убедить не меня — судьбу. Я только сумку в руки взяла: смена закончилась, ноги гудят, дома муж картошку обещал пожарить, дети ждут. И вот опять. — Ань, ну сколько можно… — сказала я тихо, но без злости. — Я правда устала. — У тебя муж, двое пацанов, у тебя всё уже случилось, — выпалила она с обидой, которой сама испугалась. — А у меня… я как будто всё время “потом”. Таня, пожалуйста. Я в долгу не останусь. И вот тут я поняла: сейчас она мне не про смену говорит. Она про свою пустоту. Про то, что ей страшно остаться одной навсегда. Отказать чужим я научилась давно. Своим — плохо получается. — Ладно, — вздохнула я. — Беги. Только не звони мне потом ночью “ой, он козёл”, хорошо? Она рассмеялась, облегчённо меня

Он привёз их в деревню молча. Не “поехали подышим воздухом”, не “маме будет легче”, не “в городе пыль”. Просто молча — две сумки в багажнике, два маленьких свёртка на заднем сиденье, жена после роддома и дорога, которая всё тянулась и тянулась. Дарья держала одного малыша, второй лежал рядом в переноске. Они сопели, как котята, и иногда вздрагивали — будто даже во сне чувствовали, что что-то не так. Сергей не включал музыку. Руки у него на руле были сухие, собранные. Такой он был, когда врал: спокойный и чужой. — Мы куда? — спросила Даша наконец. Голос у неё сорвался, как будто горло было обожжено усталостью. — К дому дедовскому, — ответил Сергей. — Там тихо. Тебе надо восстановиться. Детям воздух. — А… а ты? — она чуть повернула голову. — Ты же говорил, что неделю возьмёшь. Он не сразу ответил. Только моргнул и чуть сильнее сжал руль. — Я буду приезжать, — сказал он. — Как получится. Даша проглотила вопросы. За последние дни она научилась глотать всё: боль, страх, обиду, кашу без аппе

— Свекор невестку обесчестил! На старости лет срам-то какой! Тьфу, бесстыжая! Голос бабы Шуры, дребезжащий и ржавый, как старая пила, перекрывал даже гул лесопилки на окраине Таежного. Старухи на лавке у почты замерли, как стервятники, провожая взглядами спину Полины. Полина поправила воротник драпового пальто. Снег, мелкий, колючий, сек по лицу, но она не опускала голову. Шаг. Еще шаг. Главное — держать спину ровно. Пусть подавятся своей злобой. Они не знали, что значит жить в аду. Никто в этом чертовом поселке не хотел замечать ее ада целых двадцать лет. Полина помнила свой первый день в этом доме. Ей девятнадцать, в руках торт «Сказка», в глазах — глупая надежда на большое женское счастье. Слава тогда казался орлом: широкие плечи, уверенный взгляд, дембельский альбом под мышкой. А его отец, Григорий Ильич, встретил их на пороге сурово. Смерил худенькую Полину взглядом из-под густых бровей, буркнул: «Сквозняком сдует» и ушел колоть дрова. «Сдувать» Полину начал Слава. Первый раз он у

Запах больничного кварца смешивался со сладковатым ароматом свернувшегося молока. Вера смотрела на мужа поверх прозрачного пластикового кювеза, в котором, смешно сморщив красный нос, спал их новорожденный сын. Третий ребенок. Костя сидел на краешке больничной койки, ссутулившись, и нервно крутил в руках обручальное кольцо. Он не смотрел на младенца. Не смотрел на Веру. Его взгляд блуждал по бледным кафельным стенам палаты. — Верочка... я так больше не могу, — его голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. Вера замерла. Внутри еще не было боли, только липкий, ползучий холодок. — Что не можешь? Устал? Кость, возьми отпуск, я же справлюсь... — Я всегда любил другую, — он наконец поднял глаза, и Вера увидела в них затравленное отчаяние человека, загнанного в угол собственным враньем. В палате стало невыносимо тихо. Только мерно пикал монитор в коридоре. Восемь лет назад Вера не планировала становиться матерью-одиночкой. Ей было девятнадцать. Студентка иняза, влюбленная в местного кра

Егор ввалился в подъезд, волоча за собой чемодан с оторванным колесиком. Три дня в душных офисах Сургута выжали его досуха. Единственное, чего он хотел — это завалиться на диван, чтобы Юлька принесла ему тарелку горячих щей и не спрашивала про контракты хотя бы час. У двери он замер. Из-за дерматиновой обивки неслось бодрое «умца-умца». Юля терпеть не могла попсу, она слушала либо аудиокниги по психологии, либо тишину. Ключ в замке повернулся как-то слишком мягко, смазали его, что ли? В прихожей Егор едва не растянулся — там, где обычно стояли его домашние тапки, теперь громоздилась гора коробок из-под обуви, а на вешалке вместо Юлиного бежевого пальто висел кислотно-зеленый пуховик-одеяло. — Юль? Ты что, гардероб обновила? — крикнул он, сбрасывая ботинки. Музыка оборвалась. Из ванной вышла девица в маске из розовой глины и с полотенцем на голове. На ней был короткий халат, а в зубах она зажимала электронную сигарету. — Ой! — девица вытаращилась на него. — Мужчина, вы дверью ошиблись?

Оксана неторопливо раскатывала тесто. Мука тонкой пылью оседала на предплечьях, на кухонном столе замерло золотистое пятно закатного солнца. Обычный вторник. Она ждала Антона, хотела вынуть из духовки его любимый пирог с грибами ровно к щелчку дверного замка. Пять лет брака пролетели как один длинный, уютный вечер. Антон был идеальным «тихим портом»: заботливый, неконфликтный, всегда готовый выслушать. Но у этого порта была одна особенность — к нему частенько пришвартовывались тяжелые сухогрузы в лице его родни. Оксана вспомнила последний визит свекрови. Ирина Сергеевна тогда по-хозяйски открыла холодильник и поджала губы: — Опять полуфабрикаты? Антон у тебя совсем прозрачный стал. Мужчину кормить надо, а не баловаться. Оксана тогда промолчала. Проглотила обиду, глядя, как Антон виновато прячет глаза. Родня жила в другом городе, и их наезды напоминали стихийные бедствия: шумные, разрушительные, но, к счастью, редкие. В замок вставили ключ. Оксана улыбнулась, но, взглянув на вошедшего м

— Мам, там к тебе женщина какая-то. Совсем худая, — Алина заглянула в кухню, вытирая испачканную в земле ладонь о край шорт. Марина отложила полотенце. В этой глухой деревне, где они купили дом месяц назад, гостей ждать было не досуг. У калитки стояла живая тень. Землистая кожа обтягивала острые скулы, в выцветших глазах застыла такая усталость, что Марине невольно захотелось подставить ей стул. Когда-то эта женщина, верно, была ослепительна, но сейчас от былой красоты остался лишь правильный, сухой костяк. — Вы к кому? — Марина сделала шаг навстречу. — К тебе... Марина. Впусти. Ноги не держат, — голос гостьи шелестел, как сухая трава. — Я Елена. Неужто забыла, как умоляла тебя от Андрея отстать? Внутри у Марины что-то оборвалось и рухнуло в желудок. Прошлое, заколоченное в дальний ящик памяти, выбило крышку. — Иди в огород, Алиночка, — бросила она дочери и тяжело открыла щеколду. Они сели на веранде. Елена пила чай мелкими, птичьими глотками. Её взгляд блуждал по добротной мебели, зад