Жизни великих: секреты и драмы

Десять детей за семь лет. Вот что получилось от этой затеи! Лия смотрела в окно и отчаянно пыталась понять, когда же всё пошло наперекосяк. Ведь она так любила его! С самого детства она провожала взглядом красавца-племянника, когда тот приезжал к их отцу. Иаков был такой статный, такой умный… А глаза у него были — просто невозможно оторваться. Беда была в том, что он смотрел совсем не на Лию. Его взгляд неизменно искал младшую сестрёнку — Рахиль. Ту самую Рахиль, которая была моложе, хорошенькой пастушкой с румяными щёчками и звонким смехом. Разумеется, Иаков влюбился в неё, а не в старшую сестру с печальными глазами. История началась совсем невинно. Иаков бежал от гнева брата — тот поклялся убить его за украденное благословение. Вот так и оказался племянник в доме дяди Лавана, в далёком Харране, где пас овец и влюблялся всё сильнее с каждым днём. Он был готов на всё ради Рахили! Когда Лаван спросил, какую плату хочет получить работник за свои труды, Иаков попросил только одного: отдат

Замок с привидением обнаружили случайно. Рабочие делали ремонт в старинном особняке графини Долгоруковой под Петербургом, когда один из них, простукивая стены библиотеки, услышал странный гулкий звук. За книжным шкафом восемнадцатого века оказалась дверь. Замурованная, заклеенная обоями в несколько слоев. А за ней – небольшая комната без окон. Что там было? Сокровища? Тайник с документами? Скелеты в прямом смысле слова? Ничего подобного. Комната размером метров десять была обставлена как детская. Игрушки, кроватка с пологом, столик с выцветшими картинками на стене. И шкаф, набитый детской одеждой. Мальчиковой. Крошечные сюртучки, рубашечки, штанишки… Все аккуратно сложено, пахнет нафталином и временем. На столике лежала тетрадь. Дневник. Почерк – женский, старательный, местами дрожащий. Первая запись датирована июнем тысяча восемьсот восемьдесят девятого года. Последняя – мартом тысяча девятьсот девятнадцатого. Тридцать лет графиня Долгорукова вела этот дневник. Тридцать лет каждый ден

Её гримерная была завалена цветами. Белые розы, алые гвоздики, нежные фиалки – всё это летело на сцену после каждого спектакля. А она кланялась, улыбалась и ловила восторженные взгляды зрителей. Никто не догадывался, что за этой ослепительной улыбкой прячется что-то страшное. То, о чем нельзя было говорить вслух. Ольга Спесивцева блистала на сцене Мариинского театра. В двадцать пять лет она была на пике славы. Критики называли её «русской Павловой», а мужчины сходили с ума от одного взгляда. Длинные ноги, тонкая талия, лебединая шея… Когда она танцевала «Жизель», в зале не оставалось ни одного равнодушного человека. Женщины плакали, мужчины аплодировали стоя. У неё было всё. Квартира в центре Петербурга, шубы, драгоценности, поклонники. Министры приглашали её на приемы, великие князья дарили браслеты. Она могла бы выйти замуж за любого – предложений было море. Но Ольга всегда качала головой и отводила глаза. Нет, не сейчас. Может быть, потом. Когда-нибудь… А потом случилось то, чего ни

«Он слишком молод для таких дел», — презрительно бросила мать Людовика о своем сыне. И она была права. Хотя мальчику исполнилось пятнадцать, когда его обручили с австрийской принцессой, он больше интересовался замками и часовыми механизмами, чем женщинами. А Мария-Антуанетта приехала во Францию совсем ребенком – ей было всего четырнадцать лет. Свадьба прошла с невероятной пышностью в мае 1770 года. Но то, что происходило дальше... об этом при дворе шептались все! Молодожены семь лет не могли зачать наследника. Семь долгих лет! Придворные злословили, а Мария-Антуанетта от скуки и одиночества пускалась во все тяжкие: балы, азартные игры, сумасшедшие траты на наряды. Людовик же предпочитал охоту и работу в собственной кузнице. Странная пара... Когда в 1774 году Людовик стал королем, надежды возлагались большие. Но юная королева оказалась совершенно не готова к своей роли. Она отказывалась от придворного этикета, высмеивала старые традиции, окружила себя любимчиками. Французы ее невзлюбили

Когда старый камердинер принес ей утренний кофе, Екатерина Дмитриевна даже не взглянула на чашку. Она давно привыкла сначала подозвать собачку, дать ей кусочек булки, смоченный в напитке, и только потом притрагиваться к еде. Пёсик лизнул булку, виляя хвостом, и тут же забился в конвульсиях… Это была третья попытка. И графиня прекрасно понимала, кто стоял за всем этим. Её выдали замуж в шестнадцать лет. Граф Алексей Сергеевич Хвостов был вдовцом, ему исполнилось сорок два года, и он остро нуждался в наследнике. Родители Екатерины – обедневшие дворяне – сочли этот брак настоящим спасением. Приданого у девушки почти не было, зато фамилия древняя, корни уходили к Рюриковичам... – Граф тебя осчастливил своим предложением! – внушала матушка. – Будешь жить в роскоши. Роскошь действительно была. Но счастья не случилось. Алексей Сергеевич оказался человеком мрачным и скрытным. Молодая жена его раздражала своей весёлостью, живостью характера. Екатерина любила музыцировать, танцевать, принимать г

– Она никогда не станет ничем, кроме прачки! – смеялись соседки. Марта молча полоскала бельё в ледяной воде. Пальцы замерзали так, что хотелось плакать, но она не могла себе этого позволить. В тринадцать лет сирота должна была сама о себе заботиться. Никто тогда не мог представить, что эта девчонка с красными от стирки руками однажды наденет корону... Говорили, что её мать умерла от чахотки, когда Марте было всего три года. Отец запил и вскоре тоже отправился на тот свет. Девочку взял на воспитание пастор Глюк, и она росла в его доме вместе с другими приёмными детьми. Читать и писать её особо не учили – зачем простой девке эта грамота? Зато стирать, готовить и прислуживать за столом Марта научилась отлично. Когда ей исполнилось семнадцать, пастор выдал её замуж за шведского драгуна. Свадьба была скромной, без особых радостей. Муж почти сразу ушёл на войну, а Марта осталась ждать. Только ждать пришлось недолго. Русские войска взяли город Мариенбург штурмом, и жизнь девушки перевернулась

Лакей нашёл герцога утром в малой гостиной. Тот сидел в кресле, не сняв плаща, и смотрел в одну точку. На камзоле темнело пятно — не то вино, не то кровь. Слуга хотел было спросить, но герцог поднял руку, и вопрос застрял в горле. — Её светлость изволили справляться о вашем здоровье, — только и выдавил лакей. — Передай, что я молился в часовне. Всю ночь молился. Это была ложь. Но в доме Орлеанских к такой лжи давно привыкли. Филипп Шарль, герцог Орлеанский, племянник самого Людовика Четырнадцатого, слыл человеком редких талантов. Он прекрасно рисовал, разбирался в химии, покровительствовал учёным и художникам. При дворе его считали умнейшим принцем крови. Жена, немецкая принцесса Франсуаза Мария, родила ему восьмерых детей. Днём он являл собой образец добродетели — посещал мессы, принимал просителей, обсуждал с министрами дела королевства. Но стоило солнцу закатиться за шпили Парижа, герцог словно сбрасывал кожу. Всё началось, пожалуй, ещё в юности. Мать Филиппа, Елизавета Шарлотта Пфа

Письмо пришло в четверг, под вечер. Горничная Дуняша принесла его на серебряном подносе, как полагалось в приличных домах. Александра Михайловна Корсакова отложила вышивание и взяла конверт двумя пальцами, будто он мог обжечь. Почерк был незнакомый, размашистый, с завитушками — так писали женщины определённого сорта. «Ваш супруг снимает для меня квартиру на Литейном. Каждый вторник и пятницу он приходит ко мне в семь вечера. Если желаете убедиться — приезжайте сегодня». Подписи не было. Александра перечитала записку трижды, потом аккуратно сложила и спрятала в карман домашнего платья. Руки не дрожали. Она давно подозревала неладное — муж стал слишком часто «задерживаться по делам», от него порой пахло чужими духами, а счета из ювелирных лавок приходили на такие суммы, которые никак не объяснялись подарками законной супруге. Александра Михайловна была женщиной особенной. Дочь обедневшего князя, она в семнадцать лет вышла за Николая Петровича Корсакова — человека незнатного, но богатого.

Репортёр аэропорта Хитроу замер, когда увидел рядом с заморской звездой бледную девочку в простеньком платье. Она шла за ним, как ребёнок за отцом, опустив глаза и крепко сжимая в руках дешёвую сумочку. Рэй Берри работал в лондонской газете не первый год и повидал всякое, но сейчас что-то не давало ему покоя. — Кто вы, мисс? — спросил он, преградив им путь. Девочка испуганно посмотрела на своего спутника. Тот усмехнулся и небрежно бросил: — Это моя кузина. Ей пятнадцать. Но девочка — то ли от растерянности, то ли от непонимания, что происходит — вдруг тихо произнесла: — Я Майра. Жена Джерри. Берри почувствовал, как у него перехватило дыхание. Жена? Этой испуганной девочке, которой следовало бы сидеть за школьной партой? Так в мае тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года начался один из самых громких скандалов в истории рок-н-ролла. А ведь ещё за год до этого Джерри Ли Льюис был на вершине славы. Его называли «Убийцей» — и это прозвище он носил с гордостью. На сцене этот парень из луизи