Полевые цветы

Андрей хмуро, исподлобья, взглянул на отца: - На Марье Фёдоровне не женюсь. - С Анюткою… – с чужою женою – думаешь на шахту податься? – побагровел Григорий Петрович. -Там видно будет, – Андрей не отвёл взгляда. – А с Фёдором Матвеевичем сам поговорю. - И чем тебе не хороша Марья Фёдоровна? – сокрушённо покачала головою мать. - Всем хороша… Да – не люба. И я ей не люб. Оттого у нас с Марусею и не свяжется – воедино. - А чужая жена, значит, люба. - Мамань! Соберите рубахи чистые. Я до зорьки нынче ухожу. Аграфена Антиповна не сдержала слёз: - Да так-то скоро!.. Что ж за спешка! Отец гневно свёл тёмные брови: - Либо не слышал?.. Сказано: до женитьбы – никакой шахты! Иначе… Мать взглянула на него умоляюще: - Гриша!.. Григорий Петрович!.. - Иначе – что, бать?.. – дерзко усмехнулся Андрей. – Уж договаривай. Наследства лишишь? Так мне купечество без надобности. Вышел во двор. С реки тянуло вечерней прохладой. В счастливой усталости от знойных ласк долгого летнего дня притихла степь, – лишь чу

Подошла ближе – забилось сердечко в тревоге смутной: таким невесёлым был его взгляд… Словно затуманилась васильковая синь. Василий поднялся: - Не понравится Фёдору Матвеевичу, – коли узнает он о твоём письме… Маруся посмотрела ему в глаза: - Вася!.. Василёк мой… Ты от этого так опечалился? Не узнает батюшка: он нынче на Луганский завод уехал. А Василий нахмурился: - Не годится мне – обманывать Фёдора Матвеевича. Слышал недавно: говорил он мужикам, что в нынешний Покров дочку замуж отдаёт. Что ж ты не сказала мне про это… - Скажу… Скажу, Васенька: лишь бы ты не женился – на Катерине. А я лишь за тебя выйду. - Так сваты ж к тебе были. И жених – сын купеческий. -Отказала я Андрею Григорьевичу. Так и сказала: другой мне люб. -Что же Фёдор Матвеевич? - Васенька! Сокол мой! Так и я не хочу батюшку обманывать! – горячо заверила Маруся. – Давай скажем!.. Давай всё расскажем ему – про нас с тобой, про любовь нашу! Василий потемнел лицом. Ответил не сразу: - Отец тебе достойного жениха нашёл. Ты

Маруся подняла глаза от рукоделия: -Что же ваша возлюбленная? Я думаю, она счастлива… Вы сказали родителям, что не женитесь на мне? - Отец непреклонен в своём решении. Порою приходится быть непослушным сыном, – усмехнулся Андрей. – Но вам не о чём тревожиться. Маруся покачала головою: - Крёстная сегодня сказала, что батюшка намерен выдать меня за вас. Одна у меня надежда: на Василия. - В чём же состоит ваша надежда? – в какой-то неясной догадке полюбопытствовал Андрей. - Я надеюсь, что Василий увезёт меня… И мы с ним обвенчаемся. Так и есть… Чего же ещё ожидать от девчонки. - А Василий знает о вашей надежде? - Нет… Но он любит меня. - От души рад за вас, Марья Фёдоровна. Скажите лишь – отчего бы Василию не поговорить с вашим батюшкою? Ведь вы отказали мне, – следовательно, Василий может посвататься к вам. Увезти вас из дому, обвенчаться без отцовского благословения – не самый лучший поступок для парня. - А ежели нет другого выхода? Такой простой девчоночий вопрос обескуражил Андрея… Ум

Андрей нахмурился: - Собрался… женить. Да что мне его сборы, – коли одна ты мне люба, Анютка. Голос Анюткин горестно прерывался: - Сказывали… бабы нынче сказывали: уж и свататься ездили… - Ездили. В Меловской. - Так и говорила Прасковья Чекунова: к Марье Фроловой… - К Марье. - Хорошая у тебя… невеста. Красивая… - Красивая. Только мне она не невеста. Я тебя люблю. Анюта снова беззвучно заплакала, – лишь плечики вздрагивали… Андрей прижал её к себе, целовал волосы, что так знакомо пахли ромашковой нежностью… Замирала Анюта – в своём простом… и горьком счастье. Всё ж отстранила его руки, подняла глаза: - Ты… Не приходи больше, Андрюша. Андрей взял её за плечи: - Что ж ты слова такие говоришь, Анютка? - Не приходи. - Как же это, Анюта? - Вернётся Макар – к своим, в Петропавловку, уеду. Тайком от него не хочу… Дождусь – скажу, что… уезжаю. -Вместе уедем. За Круглой балкой шахта есть, «Марьинская-Глубокая». Там Захар Кудинов работает. Мы с Захаром росли вместе, а нынче он шахтёр. Недавно в Н

В батюшкиных глазах – улыбка: - Кваску, говоришь?.. Холодного? - Из погреба достала, батянечка. Отец снял фуражку, вытер лоб рукавом косоворотки. Взял из Марусиных рук дубовый жбанчик, признался: - А так и думалось, дочушка: испить бы квасу холодного. Как же ты догадалась про то, хорошая моя? Спаси Христос, Марусенька. Да только домой тебе надо вернуться: пыльно у нас… шумно, – мужики вон ругаются… Не пристало тебе быть здесь. – Позвал обжигальщика: – Василий! Запряги Ветерка – отвезёшь Марью Фёдоровну домой. - Не надо Ветерка запрягать, батюшка, – попросила Маруся. – Мне пешком по степи пройтись хочется. Шла на завод – приметила: по склонам Парамоновой балки зверобой и душица цветут. Заодно цвету наберу. Отец распорядился: - Коли так, – ступай, Василий, с Марьей Фёдоровною. До самого дома проводишь её. Василий молча поклонился Фёдору Матвеевичу, отправился за Марусей. Она оглянулась, когда уже спускались в Парамонову балку: - Что ж… на берег не пришёл? Василий ответил не сразу… На кру

Тёмные Марусины реснички заносчиво взлетели: - Смелая. А красивая – не для тебя. Крёстная правильно сказала: славный ты парень. Только я другого люблю. За него и выйду. - Так и мне другая люба, Марусенька, – признался Андрей. – А смелости твоей – хватит ли, чтоб против воли батюшкиной пойти? Тот, кто люб тебе, согласится ли венчаться – без родительского благословения? Чуть нахмурилась Марусенька – в глазах карих будто тень промелькнула… - Лучше в монастырь, – чем за нелюбого. Маруся медленно пошла по садовой дорожке, что вилась меж вишнями и яблонями. Андрей смотрел ей вслед. … Фёдор Матвеевич поднял чарку: - За детей. Чтоб всё сладилось. Григорий Петрович! Аграфена Антиповна!.. Уж простите: своенравна Маша. Без матери росла девчонка. Известно: жалел я дочушку, – одна она у меня. Оттого и норовом – упряма да строптива. - У Аграфены Антиповны своевольничать не станет, – сдержанно заметил Григорий Петрович. – Только и твоё отцовское слово должно быть строгим и твёрдым, – чтоб не посмела

Ещё в полудреме Андрей улыбнулся… Вспомнил голос Анюткин… Снова сладко вскружили голову тихие слова: -Ждать буду, Андрюшенька… Как стемнеет, буду ждать. Придёшь, свет мой? Андрей поднялся, медленно потянулся. Над Парамоновой балкой маково всколыхнулась ласковая зорюшка. Лишь успел подумать: - Батя бы не заметил… – как от подзатыльника с его кудрявых тёмно-русых волос разлетелись лепестки вишнёвого цвета. Андрей оглянулся: - Ты что, бать?.. -Ишь, гулёна!.. Повадился: что ни ночь, – его в хате нет! -Бать!.. Так я это, бать… На реку. Мы с Тимохой с вечера перемёты поставили. Ну, и встал – до зорюшки… Сазан ноне хорошо идёт. - Рассказывай мне!.. Рыбарь! А то я не знаю рыбалку твою, чеертяка! У Анютки ночевал? Андрей не ответил, – лишь брови сильными крыльями слетелись к переносице. - Ну?! Чего молчишь, коли отец спрашивает? - Что ж…Скажу – на твой спрос: не маленький уж, бать. -Вот и мы с матерью про то: не маленький. Завтра чтоб готов был. - К чему готовиться-то, батя? - Свататься поедем.

Вера ещё что-то говорила… что-то объясняла. Только слова её будто заглушались другими – высокомерными и уверенными… И больно стучало в висках: - Тебе никогда не будет стыдно за меня. Не будет стыдно… Вера твёрдо знала: за такую жену, как она, мужу никогда не будет стыдно. У Веры всё и всегда – правильно… и безукоризненно. Причёска. Туфли – под платье. Серьги – к глазам. Тон губной помады подобран безошибочно, ресницы в меру подкрашены… В квартире – неизменный порядок. Такой, что Семилетов, директор шахтоуправления, не решился пройти в комнату – неловко топтался на пороге: чтоб не задеть… не смять, не уронить… Не сесть, куда не положено. И в школе: не любой дирижёр так умело руководит оркестром, как управляла Вера Андреевна учителями. И за столом, когда что-то отмечали в шахтёрской столовой, Вера умела сделать так, чтоб всё было правильным. Вдруг вспомнилось… Ясенков усмехнулся: всё ж было стыдно… Не за причёску Верину. Не за длину юбки, не за цвет губной помады. Праздновали День Шахтёр

Санитарка Лидия Тимофеевна окинула недоверчивым взглядом кареглазую девчонку: - Жена, что ли?.. А в глазах у девчонки – горькая растерянность… и мольба: - Нет. Мы на одной шахте работаем. Разрешите мне… к Евгению Валерьевичу. Лидия Тимофеевна покачала головой: - Ясно. То-то я смотрю: вроде молодая для жены. - Можно мне… к Евгению Валерьевичу? - Тебе – нельзя. – Санитарка вздохнула: – Ни стыда у вас, девчат, ни совести… Напоказ выставляете – то, в чём и себе самой признаться должно быть стыдно… У Ясенкова жена… А ты, значит, прежде жены явилась проведать его. Нельзя, тебе сказано. Анатолий Михайлович строго-настрого распорядился: к Евгению Валерьевичу только жене можно. Он в себя пришёл лишь нынешним утром. А в беспамятстве имя жены повторял: Галя… Галина. А ты явилась, бесстыдница. Иди-ка ты, милая… Да найди себе жениха, – чем на чужих мужей заглядываться да переживать о них. Сама подумай: хорошо ли будет, если сейчас жена к нему придёт… а тут – ты. Иди. Ясенков очень ждал Веру и Марин

Инженер Ясенков усмехнулся. Мальчишка говорил вызывающе громко: -А что?! Я тоже хочу быть главным инженером! Игорь дёрнул друга за рукав. Олег не обратил внимания на предупреждение: - А что?! Как там… Пушкин говорил: кому на Руси жить хорошо… Ясенков всё ж оглянулся через плечо, поправил практиканта: - Некрасов. Игорь толкнул Олега плечом: -Шланг подтяни, не видишь? И уборку породы за нас с тобой никто не сделает. - Точно, Игорёк. Я ж тоже – про то: кому… на «Новозвановской-Глубокой» жить хорошо. А жить на «Новозвановской-Глубокой» хорошо, Игорёк, главному инженеру: хочу – в кабинете сижу… и Алёнка чай заваривает… хочу – в забой спускаюсь. Хочу… жену, хочу – маркшейдера. В голосе Игоря – отчаяние: - Ты!.. Вот что буровишь! Лопату возьми! Евгений Валерьевич заметил, как Галя на секунду застыла над топографической картой… Уши надрать бы тебе, будущий машинист угольного комбайна… В середине смены, когда мужики сели перекусить, Олег угрюмо отмахнулся, уселся поодаль на глыбу породы. Ясенко