Георгий Сапожников

Где бы я ни служил, всегда меня тянуло к рыбе. Наверное, это такая отдушина, способ переключиться с бумажной рутины и проверок на что-то настоящее, живое. В каждой комендатуре была своя рыба, свой улов и свои хитрости. В Выборге у нас были связи с рыбсовхозом в пос. Гвардейский за госпиталем. Лещ там водился знатный — спина широкая, бок золотистый. Покупали мы его буквально за копейки, потому что для производства он был как бы «неликвид», а для нас — первое удовольствие. Грузили ящики в уазик и отправляли электричкой прямиком в Ленинград: то руководителям в подарок, то для проверяющих из столицы. Помню, как сейчас: едешь с Гвардейского , а в салоне пахнет сырой водой и тиной, и на душе спокойно — значит, встреча начальства пройдет «по-человечески». Были у нас и свои умельцы. Один знакомый, царство ему небесное, делал металлические капканы на щуку. С пружинкой, с усиками — злая была снасть, по-нынешнему браконьерская. Тогда за нее могли и по шапке дать, а сейчас, говорят, всё можно, но

1996 год. Ханкала. Конец первой чеченской войны. Месяц личный состав был в ожидании отправки. 276 мсп 34 мсд УрВО стоял в готовности, но главная битва сейчас была не с духами, а с железом и цифрами в потрепанных блокнотах. Восовцы на Северо-Кавказской ж.д. сработали на отлично . Подвижной состав подали. Платформы и крытые вагоны, ржавые, пахнущие чужим потом и мазутом, поставили на 8-й путь. А классные вагоны — те, где были полки и нормальный свет, — уже ждали на станции. Уральцы должны были уезжать. Домой. Но сначала — погрузка. И тут началось самое серьезное. Глядя в план, составленный еще в штабе, я понимал: от того, что реально дотащили сюда с Грозного, осталось процентов семьдесят, если не меньше. Матчасть была в плачевном состоянии. Но то, что мы должны были отправить домой… Больше половины этого добра было не на ходу. Особенно танковый батальон. Зрелище, скажу я вам, для слабонервных. Я лично видел, как два-три действующих танка с натугой, дымя соляркой, затаскивали на п

Лето 2002 года встретило Екатеринбург привычной духотой. Но для меня воздух тогда казался другим — терпким и свободным, как первый глоток воды после марш-броска. В 2001 году УрВО расформировали, образовался ПУрВО, новые люди, новые руководители. Я стал не нужен. Служба закончилась. Двадцать четыре года календаря. Я не жалею о них ни секунды, хотя финал вышел скомканным. Может, виной всему был один конкретный ..удак, каких в любом штабе хватает. А может, я просто в какой-то момент отрезвел и понял: дальше нет смысла. Армию, которую мы знали, тогда целенаправленно разрушали. Враги, наши и внешние, очень хотели оставить страну без офицерского корпуса. И в этой дыре, в разрыве между приказами и реальностью, я вдруг увидел объявление. На базе Уральского государственного университета запускали российско-британскую программу переподготовки военнослужащих. Первая волна. Я попал в неё как будто по наитию. Мы, двадцать пять офицеров — уставших, циничных, но ещё не разучившихся учиться, — сели

В сентябре девяносто шестого в штабе Уральского военного округа стояла тяжелая, давящая тишина. Лето кончалось, но оно не было похоже на отпускное. Мы уже почти выдохнули, когда решилась судьба 276-го мотострелкового полка. Помню, как оперативный дежурный низким голосом передал по всем служба округа: «Погрузились. Эшелоны ушли. Ждем домой». Домой — это в Екатеринбург. К женам, к детям, к казармам с побелкой, а не к этим проклятым духам. Но приказ, как обухом: «Вернуть». Полк, уже стоявший на колесах, развернули обратно. Три сводные колонны с Ханкалы пошли на Грозный. Я тогда не был на передовой, мы, штабные, в Екатеринбурге, получали только цифирь и сводки. Цифирь была страшная. Когда полк входил в город, на одном из блокпостов они столкнулись со своими — с десантниками. Свои своих не узнали в дыму. Боевое столкновение — это красивое слово для бойни, где брат стреляет в брата. Полк задачу выполнил. Но заплатил 39 жизнями убитых и больше сотней раненых. Это был август. Кровавый месяц.

В семидесятые годы в Ленинграде, рядом с училищем ВОСО на Театральной площади , стоял ДК Первой пятилетки. Сейчас на его месте — новая сцена Мариинского театра, культурная жемчужина, куда люди в смокингах ходят слушать оперы. А тогда это был центр культуры совершенно иного рода: здесь учились танцевать, знакомиться, драться и — главное — выживать в толпе разгоряченных молодых людей, для которых слово «танцы» звучало как выстрел стартового пистолета. Моей маме на производстве выдали входные билеты на танцы. Почему маме — отдельный вопрос. Видимо, на заводе решили, что культурный досуг трудящихся должен включать не только собрания и соцсоревнования, но и ритуальные пляски вокруг проигрывателя. Я учился тогда в школе, и мы с моим товарищем Геной Кучеровым решили, что упустить такой шанс — преступление перед историей. Приехали. На входе — девушка с высокой грудью. Красивая, как статуя, и такая же неприступная. Смотрит на нас холодным взглядом контролера, привыкшего ловить на живца мелких

Вечер. Станция Кемь Октябрьской ж.д. За окном комендатуры сплошная темень, полярная ночь, только изредка разрезаемая прожекторами участковая станция Кемь . В сапогах, накинув шинель, выхожу на платформу. Здесь, на узловой станции, ожидая отправки на Мурманск, стоит транспорт с боеприпасами, 1 лд 10 кр. Охрану несёт караул, прибывший, скорее всего, со складов за Уралом. Это не просто дежурство по графику — это проверка. Это одна из самых ответственных обязанностей линейных органов военных сообщений (ВОСО). Каждый офицер ВОСО, от лейтенанта до полковника, знает здесь, на путях, своё дело и умеет его делать. Главная задача проста и сложна одновременно: проверить людей, выполняют ли они свою главную задачу — охрану государственного груза. Но это только верхушка айсберга. Нужно посмотреть, как устроен их быт в пути, выяснить, чего им не хватает, нет ли потёртостей от амуниции, всё ли в порядке с питанием и обогревом. Подхожу к людскому или просто к вагону-теплушке. Часовой, заметив офицер

Иматра — это Финляндия. Но только если не приглядываться. Приглядишься — а это уже почти Россия. Такая себе зона лимитрофного счастья, где финны говорят «hei» и делают вид, что не понимают по-русски, хотя на самом деле всё понимают, просто очень хорошо воспитанные. А наши едут туда, как в Эмираты, только вместо пальм — сосны, а вместо верблюдов — неторопливые финны с палками для скандинавской ходьбы. Большая история этого места началась ещё при царях. Как водится, русские императоры приезжали сюда смотреть на воду. Вода падала, императоры кивали. Потом приезжал президент Бразилии. Зачем? Ну, наверное, тоже хотел посмотреть на падающую воду. В Бразилии, знаете ли, водопады есть, но там всё слишком шумно, карнавально и с самбо. А тут — спокойно, чинно, по-европейски. Вода падает, а ты стоишь и думаешь о вечном. Или о том, не пора ли в туалет. Главная фишка — Иматранкоски. Водоскат, а не водопад. Слово звучит как название лекарства от простуды. Принимать три раза в день после еды, запиват

Идея военных продовольственных пунктов (ВПП) на железных дорогах не нова. Ещё в Российской империи на крупных станциях существовали пункты для снабжения горячей пищей перебрасываемых войск. Классическим примером является система из четырёх крупных ВПП на Московской Окружной железной дороге (станции Лихоборы, Пресня, Угрешская и Серебряный Бор), спроектированных совместно с военными ведомствами ещё до революции. Эти пункты были рассчитаны на одновременное обслуживание от 1200 до 2400 человек с возможностью масштабирования в военное время и включали в себя кухни, столовые, хлебопекарни, склады и ледники. Эта имперская инфраструктура стала основой, на которой в советское время выросла разветвлённая сеть ПВПП. 🔍 Советская эпоха: Структура, ответственность и ритуал проверок В советское время система была формализована окончательно. ПВПП действительно представлял собой мобильный комплекс для обеспечения питанием войск в пути. Существовало два способа приготовления пищи: Главной особенност

История эта началась как высокое искусство, а закончилась как хорошо сдобренный коньяком триллер с элементами выживания в дикой природе. Всему виной — май 2023-го и мое неутолимое желание приобщиться к прекрасному. В мае у меня была намечена встреча с фотографами сообщества «Санкт-Петербургское фотографическое общество». Место — водопады Саблино. Романтика, буйство весенней зелени, текущая вода, дающая «динамику в кадре», и, как вишенка на торте, — фотосессия с цветами, для которой модели готовили костюмы, способные, вероятно, выдержать саблинскую сырость. И тут, как снег на голову, нарисовался мой друг Вова Федоров. Мы с ним сослуживцы по выпуску 1982 года Училища ВОСО, а это, доложу я вам, статус. Вова, услышав про моделей, про водопады и про творческий кураж, загорелся идеей. «Еду с тобой, — сказал он тоном, не терпящим возражений, — а то вдруг без меня пропадет что-то интересное или, наоборот, случится что-то, что потом некому будет вспомнить». Место и правда было незнакомое. Мы л

Двадцать лет — это, казалось бы, целая вечность для техники и бетона, но всего лишь миг для человеческой улыбки. Вчера я перебирал старые жесткие диски. Папка «2006_Кольцово». Знакомые до боли углы. Тогда я был нештатным фотографом аэропорта — человеком с камерой, который появлялся оттуда, откуда обычно выгоняют. У меня был пропуск, гордость и мой новый «Никон Д50». Цифра! Наконец-то не надо было бегать в лабораторию каждые два часа. А объектив на нем стоял «Фуджи», 50-150/4 — теплый, сочный, дающий тот самый «живой» свет, который я потом безуспешно пытался имитировать на студийных мониторах 2006 год был временем большой стройки. Кольцово не просто работал — он дышал пылью, бетоном и металлом. Вторая взлетно-посадочная полоса росла прямо на глазах, новые терминалы вставали почти из уральского камня. Гул техники смешивался с ревом двигателей. Я лазал по строительным лесам, падал в котлованы, снимал рабочих и инженеров в касках, покрытых инеем (потому что Екатеринбург — это всегда зим