Астафуровы FM 📻 Книги 📚 Рассказы ✍️

Май пришёл в Сосновку внезапно, ещё вчера небо висело низкое, серое, набрякшее влагой, и земля чавкала под ногами, а сегодня солнце выжгло небо добела, высушило лужи за полдня, и глина на огороде покрылась мелкими трещинами. Варвара вышла на крыльцо босиком, доски уже прогрелись, но в тени ещё держалась утренняя прохлада. Она прищурилась от яркого света, который бил прямо в лицо, и подумала: «Пора». Это слово прозвучало в голове голосом отца. Именно так он говорил каждую весну, когда сходил снег и земля подсыхала настолько, что лопата входила без хлюпанья: – Пора, Варька, не дрыхни. Земля ждать не будет. В груди защемило от воспоминания. Яшка сидел на перилах крыльца, на самом солнцепёке, вытянувшись во всю свою серую, облезлую длину, и грел пузо с видом кота, которому не нужно ни пахать, ни сеять, ни даже шевелиться. Он лениво следил за мухой, которая кружила над его носом, изредка поводя ушами, но не делая попыток её поймать. — Чего застыла? — спросил он, не оборачиваясь. Голос был с

Кот остался, словно так и было задумано кем-то свыше, без её согласия. Первые три дня она делала вид, что это временно, что кот случайный гость, который переждёт непогоду и уйдёт искать другую жиличку с открытой дверью. Он спит на подоконнике, ну и пусть, подоконник не жалко. Он ходит за ней по дому, как привязанный, не выгонять же его пинками. Он утром трёт морду о её ноги, оставляя на джинсах серую шерсть, просто привычка, у всех котов так. — Ты мне не нужен, — говорила она коту, стоя посреди кухни с кружкой чая, а сама косилась на его худые бока и облезлый хвост. — Я тебя не кормлю, я вообще кошек не люблю. Я от них чихаю. Кот смотрел своими жёлто-зелёными глазами с выражением, которое Варвара уже начинала узнавать: «Ну-ну, рассказывай. Я вижу, как ты на меня смотришь, когда думаешь, что я не гляжу». И она действительно смотрела. Ловила себя на том, что в перерывах между мытьём полов и разборкой старых газет её взгляд то и дело скользил к подоконнику, где серый клубок дремал, сверн

Утро выдалось серым, но без дождя, небо ещё не решило, плакать ему или смеяться, и застыло в нерешительности, натянув между деревьями влажную, полупрозрачную кисею, сквозь которую пробивались первые робкие лучи солнца. Воздух был свежим, чуть колючим от утренней прохлады. Варвара вышла на крыльцо с кружкой чая, заварка ещё отцовская, из тех запасов, что она прихватила с собой в Сосновку, не доверившись местным магазинам. Горьковатый настой пах мятой, душицей и чем‑то лесным, можжевельником, что ли? Память напомнила об отце, который собирал эти травы на заре, когда роса ещё не сошла, а земля дышала самым чистым воздухом. Она вдохнула аромат глубже, на мгновение закрыв глаза, и на секунду оказалась там, в лесу, рядом с отцом, среди высоких трав и шелеста листьев. Девушка села на верхнюю ступеньку крыльца, доски приятно холодили ступни, напоминая, что совсем скоро настанет зной. Варвара прихлебнула из кружки и посмотрела на двор. Огород будто зарос ещё сильнее, а может, просто после вчера

Автобус высадил Варвару на окраине Сосновки, возле покосившейся остановки с надписью «Магазин», буквы которой почти стёрлись от времени и непогоды, лишь кое‑где угадывались остатки синей краски. Под крышей остановки висело выгоревшее на солнце и пожелтевшее расписание, которое никто не менял лет десять, а может, и больше. На нём ещё значились рейсы, отменённые в прошлом десятилетии, и время, не соответствующее реальности. Рядом валялись пустые пакеты, сломанная ветка и старый ботинок. Мелкий и нудный дождь моросил с самого утра, земля раскисла и превратилась в липкую грязь под ногами, но солнце ещё не решило, возвращаться ему сегодня или нет. Капли падали медленно, будто нехотя, оседали на волосах, стекали по лицу, смешиваясь с дыханием, которое тут же превращалось в лёгкое облачко пара. Воздух был сырым и тяжёлым, пропитанным запахом древесины, прелой листвы и чего‑то ещё, то ли прошлогодней травы, то ли плесени, что прячется в углах старых домов. — Тут ваша улица, — сказал водитель,

Две недели после похорон Варвара прожила как в тумане. Нет, не в тумане, это слово казалось ей слишком мяким, почти ласковым. Туман — это что‑то влажное, серое, но всё же почти уютное, обволакивающее, как старое одеяло. Она же жила в глине. Тягучей, липкой, холодной глине, которая залепила глаза, уши, рот, мешая видеть, слышать и говорить. Она двигалась, но не чувствовала шагов, будто ноги шли сами по себе, отдельно от неё. Она ела, но не понимала вкуса пищи. Она дышала, но воздух казался чужим. Каждое утро начиналось одинаково. Варвара вставала, словно выталкивая себя из вязкой пустоты сна, и шла топить печь в бане. Долго возилась с чёр.товой заслонкой, та никак не становилась на место, будто сопротивлялась её рукам, нарочно заедала, заставляя тратить силы впустую. Потом варила пресную кашу, потому что соль кончилась, а идти в магазин… Зачем? Какой в этом смысл, когда всё вокруг потеряло краски? После она садилась на крыльцо, подставляла лицо холодному ветру и смотрела на огород, ко

Похороны отца прошли так, как проходят все деревенские похороны: сухо, скомкано и… слишком быстро, будто кто‑то торопил время, подгоняя его невидимым кнутом. Кладбище находилось на окраине деревни, за старой берёзовой рощей, там, где лес начинал редеть, уступая место пологим холмам. Земля здесь была плотной, глинистой, с вкраплениями камней, а над могилами возвышались простые деревянные кресты, потемневшие от дождей и времени. Некоторые покосились, словно устав от многолетнего бдения, другие стояли ровно, но выглядели так, будто вот‑вот рухнут. Между могилами росли пучки полыни и чертополоха, будто напоминание о том, что жизнь и смерть идут рядом. Люди стояли кучкой, крестились, вздыхали. Бабы выли в голос, но не потому, что Егора Лесникова так уж любили, а потому, что так было заведено веками: плакать громко, чтобы покойник слышал, как его оплакивают. Мужчины стояли молча, курили в сторонке, пряча сигареты в рукава, и смотрели в землю, будто боялись встретиться взглядом с односельчана

Варвара Лесникова родилась в доме, который словно пах вечностью. Нет, не ладаном, тьфу, это для покойников, с его душным, застывшим ароматом. И не смертью, та несёт с собой сладковатую гнильцу, противную и липкую. Здесь же, в отчем доме, воздух был пропитан жизнью во всех её проявлениях. Пахло свежей мятой, чуть терпкой, будто напоминающей о солнечных лугах; зверобоем с его горьковатым, травянистым духом; сушёными грибами, теми самыми, которые Варя и отец собирали после ливней. Чуть уловимо доносился запах дыма, тёплого, уютного, идущего от котла, на котором отец сушил валенки после долгих прогулок по лесу. А ещё здесь пахло самим отцом. Его руки хранили запахи влажной земли с грядок; железа от чуть ржавого старого ножа для черенков; и пота, что выступает после тяжёлой работы, когда он возвращался с огорода затемно, усталый, но довольный. Но главное, Варвара всегда помнила его спину. Широкую, чуть сутулую спину в домотканой рубахе, которая словно служила ей опорой с самого детства. Она

Начало Зима сдалась окончательно, причём не с грохотом метелей и воем вьюг, а тихо, превратившись в хлюпающую, сверкающую на ярком солнце кашу. Воздух пах мокрым деревом, прелой прошлогодней листвой и, что было неизбежно, слабым запахом дыма из трубы мужской котельной, который теперь, впрочем, пах не враждой и запретом, а совместными, узаконенными и даже задокументированными в трёх экземплярах экспериментами. Пелагея и Лукерья стояли у высокого окна в длинном коридоре, ведущем в их новенькую, всё ещё пахнущую свежей краской и неиспорченными надеждами лабораторию №2, за спиной у которых на широком дубовом столе уже лежала солидная папка с черновиками отчёта «О флуктуациях выходной мощности Объекта П-1 в зависимости от лунных фаз и суточных циклов». Пелагея писала его с тихой тоской, а Григорий Орлов с педантичным, почти что сладострастным удовольствием, ведь только он мог находить радость в сноске номер семнадцать о калибровке датчиков. — Смотри-ка, Пелаша, — Лукерья ткнула пальцем в ст

Начало Зима в Веретьевске, словно уставшая актриса после долгого и мрачного спектакля, наконец начала сдавать позиции. С кружевных карнизов крыш зазвенела первая капель, снег посерел и осел, обнажая промёрзшую землю, а в воздухе, помимо привычной морозной свежести, запахло далёким, едва уловимым, но несомненным обещанием весны: оттепелью, грязью и надеждой. В честь этого сезонного перелома, а также, как значилось в торжественном циркуляре, разосланном в оба корпуса, «в честь успешного завершения чрезвычайной ситуации и начала новой главы межучрежденческого сотрудничества», решено было устроить в стенах женской академии совместную Масленицу, что все восприняли как мудрую уловку начальства, чтобы наконец-то всех накормить досыта без последующих разбирательств. Организацию, разумеется, возложили на Экспериментальную учебно-исследовательскую группу по изучению аномальных магических явлений и междисциплинарному взаимодействию, поскольку только они обладали опытом координации хаотичных проце