Гид по жизни

— Ты, Оксана, не ерзай, а слушай внимательно: тарифы на электричество снова выросли, а у меня в бане лампочка перегорела, и насос в колодце как-то странно чихает. Оксана молча вывалила на сковородку гору нарезанного картофеля. Шипение масла на мгновение заглушило голос Варвары Леонидовны, но та, будучи женщиной закалки стальной и вокальных данных недюжинных, легко взяла октаву выше. Свекровь сидела за кухонным столом, величественно сложив руки на животе, и всем своим видом напоминала памятник архитектуры, требующий немедленной реставрации за чужой счет. — Мама, мы в прошлом месяце перевели вам семь тысяч сверху, — Оксана старательно переворачивала картошку, стараясь не смотреть на свекровь. — На что они ушли? У вас же там только телевизор и чайник. — Как это на что? — оскорбилась Варвара Леонидовна. — А холодильник? А обогреватель в спальне? Ты хочешь, чтобы твоя вторая мать к утру в ледышку превратилась, как тот Настенькин отец из «Морозко»? Я же там круглосуточно охраняю ваше родовое

— Ну, Аленочка, ты же понимаешь, что в наше время стабильность — это когда у тебя в заначке не только пыль, но и реальный капитал. А триста тысяч — это не просто премия, это, считай, Божье провидение в конверте. Мы с Матвеюшкой уже присмотрели, куда их пристроить, чтобы не проели. Ираида Васильевна сидела на кухне в позе монумента «Родина-мать зовет», только вместо меча у нее в руке была алюминиевая вилка, которой она азартно ковыряла тефтелю. Тефтеля была Авенина, из говядины по семьсот рублей за килограмм, и свекровь поглощала её с таким видом, будто совершает акт благотворительности в пользу голодающих Поволжья. — Мам, я вообще-то эти деньги еще на счету не видела, — Алена старалась не смотреть на гору немытой посуды, которую за утро организовали её младшие «малыши». — И вообще, у нас с Игорем были свои планы. У Димы зубы, у Лени кроссовки развалились, да и холодильник дребезжит так, будто в нем живет дух старого прапорщика. — Зубы подождут, — отрезала Ираида Васильевна, отправив по

— Паша, я не поняла, почему у нас в прихожей стоят три баула в клеточку и пахнет старым шкафом и нафталином? — Нина с подозрением покосилась на гору вещей, которая перегородила путь к вешалке. — Нинок, радость моя, ты только не волнуйся, — Паша вынырнул из кухни, дожевывая кусок колбасы «Докторской». — Маме там в области одиноко стало. Давление, скука, телевизор рябит. Решили, что ей лучше пожить у нас. Пока. — «Пока» — это до второго пришествия или до того момента, как я запишусь в монастырь? — Нина аккуратно повесила сумку на единственный свободный крючок. — И почему я узнаю об этом, когда Дарья Николаевна уже фактически десантировалась на нашу территорию? — Да она в ванной сейчас, руки моет, — прошептал Паша, косясь на закрытую дверь. — Ну не выгонять же родную мать на улицу. Помнишь, как в «Покровских воротах»? «Это мой крест, и нести его мне». — Только в фильме они жили в коммуналке, а у нас три комнаты на пятерых, если считать твою маму, — отрезала Нина. В ванной зашумела вода. Н

— Миша, ты в магазин заходил? — Инга стояла у распахнутого холодильника, в недрах которого сиротливо жалась к стенке банка с остатками хрена. — У нас из еды только этот хрен. А им, как известно, сыт не будешь. Михаил, даже не оторвав взгляда от телевизора, где в очередной раз спасали мир, ответил с какой-то новой, несвойственной ему металлической ноткой в голосе: — Я теперь покупаю еду только на себя. Индивидуальный бюджет, Инга. Нам пора переходить на европейскую модель отношений. Инга медленно закрыла дверцу холодильника. Про «европейскую модель» в их двухкомнатной квартире в Бирюлево она слышала впервые. За двадцать пять лет брака Миша обычно переходил только на другую сторону дивана, если на одной начинало сильно пружинить. А тут — модель. — Какая модель, Миш? — Инга присела на табуретку, вытирая руки полотенцем. — У нас Вика за институт еще не заплатила, а Свете на выпускной платье нужно. У тебя модель с карманами или без? — Дети взрослые, — отрезал Михаил. — Одной двадцать один,

— Настя, ты только не падай, но мама сейчас на карачках замеряет рулеткой расстояние от нашего забора до твоей любимой гортензии, — голос Коли в трубке звучал так, будто он докладывал о приближении цунами, но при этом пытался сохранить достоинство капитана тонущего судна. Настя вздохнула и отодвинула от себя тарелку с недоеденным винегретом. В столовой проектного института было шумно, пахло вчерашними котлетами и казенной чистотой, но новость о Валерии Марковне перебила все ароматы. — Коля, она обещала, что до выходных нас не побеспокоит. У неё же по плану была борьба с колорадским жуком на дальнем кордоне. Откуда рулетка? — Она говорит, что жук — это суета, а архитектурный ансамбль нашей дачи требует логического завершения. Настя, она привезла с собой двух мужиков на старом «уазике». Они сейчас выгружают доски, которые выглядят так, будто их эксгумировали из-под старого дебаркадера. Настя закрыла глаза. Дачу они купили всего три месяца назад. Небольшой участок, аккуратный домик, шесть

— Виталик, ты мне объясни, как в твоей голове уживаются два факта: то, что твоя мама купила третью хлебопечку, и то, что у нас на ужин сегодня пустота с маслом? Ирина стояла посреди кухни, скрестив руки на груди. Перед ней на столе сиротливо лежал чек из супермаркета, длинный, как список грехов кающегося грешника. Виталик, уткнувшись в телефон, даже ухом не повел. Он как раз изучал в приложении «инновационные способы заточки ножей», хотя последний раз точил нож в доме еще при прошлой власти. — Ира, ну что ты начинаешь? У Елены Николаевны давление. Ей нужно качественное питание, без консервантов. Ты же знаешь, магазинный хлеб — это медленная смерть в целлофане. — А наше безденежье — это, значит, быстрая эвтаназия? — Ирина выразительно посмотрела на пустую сковородку, где еще утром лежали остатки вчерашней запеканки. — Я сегодня зашла в магазин за молоком, посмотрела на цены и поняла, что корова, судя по всему, дает не молоко, а эликсир молодости. А твои родители решили, что раз я получи

— Миша, я не поняла, почему у твоей мамы ключи от нашей квартиры появились раньше, чем у меня в сумке? — Марго стояла в прихожей, рассматривая на тумбочке чужую, до боли знакомую вязаную салфеточку, на которой уже примостился кактус в треснувшем горшке. — Маргарита, ну не начинай, — Миша, стараясь не смотреть жене в глаза, усердно ковырял вилкой в тарелке с заветренным гуляшом. — Варвара Михайловна просто заехала шторы замерить. У неё глаз-алмаз, ты же знаешь. — У неё не глаз-алмаз, Миша, у неё хватка как у бультерьера, — Марго скинула туфли, которые стоили как четверть их ежемесячного взноса по ипотеке, и прошла на кухню. — Мы за эту «двушку» в новостройке будем еще пятнадцать лет банку кровь отдавать, а твоя мама уже здесь как у себя в ЖЭКе распоряжается. Марго было пятьдесят пять, и она давно вышла из того нежного возраста, когда верят в бескорыстную помощь родственников. В её жизни всё было четко: дебет, кредит и полное понимание того, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке,

— Марина, ты только не нервничай, но Витеньке срочно нужны семьдесят тысяч, иначе его в черные списки внесут, а нам такая слава на всю Каширку не нужна. Нина Алексеевна сидела на кухне Марины с таким видом, будто она — английская королева, случайно зашедшая в придорожную чебуречную. Перед ней дымилась чашка чая, который Марина заварила ровно три минуты назад, и стояла тарелка с овсяным печеньем. Нина Алексеевна аккуратно обмакивала печенье в чай, дожидаясь, пока оно станет мягким, как политическая воля её сына. — Семьдесят тысяч? — Марина даже не присела, она замерла с тряпкой в руках у раковины. — В прошлый раз было пятьдесят. На «очень нужный набор инструментов», который теперь ржавеет в гараже, потому что Витя не знает, с какой стороны браться за перфоратор. — Ой, ну что ты сразу про инструменты, — отмахнулась свекровь, и капля чая с печенья шлепнулась на чистую скатерть. — Инструменты — это вложение. А сейчас дело серьезное. Витя решил заняться саморазвитием. Купил какой-то курс по

— Вера, ты только не нервничай, но мама считает, что свежий воздух — это общественное достояние, а не частная собственность, — Гоша боком просочился в кухню, стараясь не задеть плечом косяк, с которого уже вторую неделю клочьями свисали обои. Вера методично соскребала пригоревший жир со сковородки, на которой утром жарились кабачки. В раковине сиротливо плавал обрывок укропа, а за окном июльское солнце плавило асфальт так усердно, будто решило превратить город в филиал преисподней. — Гоша, если твоя мама решила приватизировать воздух, пусть делает это в пределах своей двухкомнатной хрущевки, — не оборачиваясь, ответила Вера. — Там у нее и балкон есть, и кактус на подоконнике. Почти ботанический сад. — Понимаешь, тут такое дело... Она уже на даче. И не одна. С ней приехала тетя Люся из Сызрани. И, кажется, Эдик. Вера замерла. Тетя Люся была легендарной женщиной, способной за три дня превратить цветущий оазис в выжженную пустыню, просто давая советы по садоводству. А Эдик, ее сорокалетни

Вера остановилась у входа в вагон, сверяя номер места с билетом. Сорок третье. Нижнее. Как и двадцать лет назад. Совпадение? Наверное. Хотя суеверная часть души шептала, что случайностей не бывает. Проводница окинула её быстрым взглядом — оценивающим, но не недобрым. — Проходите, дорогая. Постель уже готова. Вера кивнула, протиснулась мимо двух пассажиров, загораживавших проход, и замерла. На сорок четвёртом месте, прямо напротив её полки, сидел мужчина лет пятидесяти. Седина у висков, глубокие морщины у глаз, но взгляд — тот же. Тёмно-карий, внимательный, чуть усталый. Антон. Он поднял голову от телефона, и их взгляды встретились. Несколько секунд — просто тишина, разорванная только стуком колёс где-то далеко, за стенами перрона. — Вера? — голос прозвучал тихо, будто он боялся, что произнесёт имя вслух — и она исчезнет. — Антон, — выдохнула она и опустилась на свою полку, потому что ноги вдруг стали ватными. Двадцать лет. Двадцать лет с той самой ночи, когда они проговорили до утра в