Женские романы о любви

Аннотация Перед ней возник молодой дворянин лет двадцати пяти. Высокий, плечистый, с холёным выбритым лицом, на котором красовались чёрные усы. Дорогой сюртук сидел на нём как влитой, сапоги сверкали. Холодные серые глаза смотрели тяжело, спокойно, изучающе – так разглядывают вещь. – Как звать тебя? – спросил он. – Анна, – ответила девушка, опустив взгляд. – Анна, – повторил он, словно пробуя имя на вкус. Протянул руку, взял девушку за подбородок, повернул лицо к свету. – И лицо красивое. Это хорошо. Мне такие нравятся. Я – твой новый хозяин. Отпустил, повернулся и ушёл в дом, не оглядываясь. Анна осталась одна. Пальцы дрожали, сердце колотилось тревожно, как в ночи перед грозой. Она смотрела вслед и не могла пошевелиться. В июле 1848 года, в самую знойную пору, когда Волга лениво несла свои воды, и даже птицы к полудню умолкали в густой листве, в усадьбе Покровское Нижегородской губернии творилось то, что происходило здесь каждый год, каждое десятилетие, и с незапамятных времен, когд

Впервые утро было очень спокойным, можно сказать, расслабленным. Тишина стояла такая, что каждый шорох снаружи модуля казался громким. Утренние прохладные сумерки, когда воздух ещё хранит ночную свежесть, быстрый восход солнца – и как включили духовку: сразу горячие, режущие сполохи солнца, от которых невозможно спрятаться даже в самой плотной одежде. Песок за считаные минуты прогревается так, что через подошву ботинок начинает жечь ступни. После завтрака Рафаэль с Лерой зашли к Ковалёву. В кабинете полковника пахло крепким кофе и оружейной смазкой – привычный микс армейского быта. Командир базы, который до этого, видимо, чтобы навык не потерять, занимался обслуживанием личного оружия, приподнялся из-за стола, жестом приглашая садиться. – Ну что, товарищи, готовы к продолжению работы? – Так точно, готовы, товарищ полковник, – ответил Рафаэль за обоих. Ковалёв замялся на секунду, потом посмотрел на девушку и продолжил с нарочитой деловитостью: – Валерия Николаевна, я услышал, вы изъявил

– Переломный момент, – сказал дядя Витя, – наступил в пятницу вечером, когда Денис уехал на оптовку за новой партией рыбы и оставил Наташу в ларьке одну. Лейтенант Давыдов в тот вечер был пьян. Не просто поддатый и в хорошем настроении. Он пребывал в том страшном состоянии, когда алкоголь окончательно снимает все тормоза и запреты, превращая человека в зверя, который руководствуется только инстинктами. Он ворвался в ларек, не стучась и не спрашивая разрешения. Захлопнул за собой дверь, и щеколда, которую Денис поставил на всякий случай, предательски лязгнула. – Ну что, надумала? – прохрипел он, и в его голосе не было уже ничего человеческого, одна только животная похоть и желание уничтожить. Соседи по рынку – продавцы овощей, мяса, молочки, женщины, которые сами были матерями и женами, – всё слышали. Они слышали, как Наташа кричит, как бьется стекло, как падают ящики с рыбой, как что-то тяжелое ударяется об пол, а потом наступает тишина, которая страшнее любых воплей «Помогите!» Но ник

Соболев вздрогнул всем телом. Отнял руку от лица. Жигунов негромко ахнул – видимо, тоже до конца не верил, что это случится. Сначала Дмитрий посмотрел на Бушмарина. Тот стоял с каменным лицом. По левому предплечью быстро расплывалось алое пятно. Кровь за секунды пропитала рукав, потекла по пальцам, закапала на пожухлую прошлогоднюю траву, которая едва освободилась от снега. Гусар опустил пистолет, посмотрел на руку, глянул на Романцова. Выражение лица не изменилось. Только усы дёрнулись. Соболев перевел взгляд на полковника и стиснул зубы. По лицу Олега Ивановича алой тонкой струйкой текло со стороны левого виска, извиваясь по щеке, затекая за воротник. Жидкости было много, но Дмитрий даже с такого расстояния опытным глазом заметил, что пуля прошла по касательной, содрала кожу, но не вошла в череп. По крайней мере, таков был предварительный диагноз. Романцов был бледен, как свежая простыня в операционной, но держался на ногах. По лицу было видно, что это дается ему с огромным трудом:

Бушмарин сидел за столом. Перед ним на бэушном одноразовом медицинском халате лежали фрагменты пистолета Макарова – разобранного, разложенного в строгом порядке: рамка, затвор, возвратная пружина, магазин, отдельно ударно-спусковой механизм. Он брал каждую деталь, протирал ветошью, смазывал из масленки, собирал обратно. Не торопился. Движения отточенные, спокойные, без лишних жестов. Готовился, как всегда, педантично. Соболев остановился в дверях, прислонившись плечом к косяку. Смотрел с минуту. Потом сказал негромко: – Лавр Анатольевич, я переговорил с начальником госпиталя. Он согласен замять этот неприятный инцидент. Разумеется, при выполнении вами одного условия. Гусар не поднял головы. Провел пальцами по усам – привычное движение, почти автоматическое, расправил их от центра к уголкам губ, подкрутил кончики, чтобы те смотрелись вверх. Потом все же посмотрел на майора. Взгляд насмешливый, но без злости. Скорее усталое превосходство человека, который уже все понял раньше, чем ему у

Март в Калининграде был одновременно ясным и обманчивым. Снег уже почти сошёл, но весеннего тепла не ощущалось, и город, словно застрявший между сезонами, сохранял свою особую атмосферу, которая проявлялась в каждом звуке и отражении света на мокрой брусчатке. Небо, низкое и тяжёлое, тянуло к горизонту стальные оттенки, а Балтийское море, с наступлением весны никак не желавшее становиться ласковым, лишь однообразно отражало этот холодный свет, без намёка на закаты или поэтичные переливы. Калининград жил в межсезонье, где ни зима, ни весна не владели окончательно пространством, а воздух насыщен ожиданием чего-то, что не начиналось, но уже оказывало влияние на всё вокруг. Марина проснулась в шесть утра, когда за окном гостиницы раздался резкий, почти грубый крик чаек. Он всегда поначалу казался ей таким, а после привыкала: разве может быть что-то более красноречивым в приморском городе, чем этот звук? Он сразу даёт понять – рядом огромное солёное пространство. Приезд Марины в Калининград

В этот момент к группе подошел Николай Харитонов. Он бегло пролистал свой экземпляр спецификации, сверился с какими-то пометками и, подняв голову, обвел всех взглядом: – Коллеги, прошу подойти ко мне. Все подтянулись, понимая, что сейчас последует нечто важное. – Я посмотрел спецификацию поставки. Все в порядке, – старший хирург базы говорил размеренно, четко. – Одно «но». У части препаратов подходит срок годности. – Ну так это надо в первую очередь и расходовать, – тут же отозвался Рафаэль, которому не нужно было объяснять дважды, – а другую часть отдать на распределение нашим педиатрам и офтальмологу. Им сразу отвезти в холодильники. У них свое место теперь есть. Харитонов кивнул, принимая информацию, и перевел взгляд на Дмитрия и Наталью, которые тоже внимательно слушали. – Коллеги, когда вы сможете приступить к осмотру детей из лагеря беженцев? А то полковник Ковалёв мне мозг съел, – добавил он с легкой усмешкой, хотя по глазам было видно, что вопрос действительно назрел. Педиатры

Мы сидели на даче в тот майский вечер, когда воздух уже достаточно прогрелся, чтобы не приходилось зябко кутаться в плед. Папин друг, которого я с детства знала как дядю Витю, приехал без привычного портфеля и выглядел не как адвокат на перекуре между заседаниями районного суда, а как уставший, но в целом довольный своей жизнью человек, который наконец-то может позволить себе говорить не о делах, а чём-то другом. Папа ушел за добавкой горячительного и заодно забрал с собой пустую тарелку из-под овощного салата, оставив нас вдвоем на старой веранде, где в это время года дышится особенно приятно, а половицы приятно поскрипывают при каждом шаге. Дядя Витя посмотрел на меня тем особенным взглядом, который взрослые обычно приберегают для моментов, когда решают, можно ли посвятить молодого человека в нечто, выходящее за рамки обычных застольных бесед о погоде и ценах на продукты. Мне только что исполнился двадцать один год, я училась на четвертом курсе филологического факультета, носила кор

Тоня-Комбайн подошла к углу, где спала Медичка. Та лежала на животе, разметав по подушке редкие волосы, и мирно посапывала. Тоня опустилась на корточки, сунула руку под шконку. Пальцы нащупали холодный металл, обмотанный изолентой. Заточка была самодельной: кусок железки, заточенный о бетонную стену до остроты бритвы. Тоня вытащила её, сжимая в кулаке. Лезвие тускло блеснуло в скудном свете, проникающем из-под двери. Всё тело её было напряжено, как сжатая пружина, но в движениях сквозила абсолютная, почти механическая уверенность. Она не сомневалась. Подошла к нарам Светланы и на секунду замерла, всматриваясь в темноту. Зрение в последние годы подводило её по вечерам (кажется, это называлось куриной слепотой, но Тоня об этом не знала), однако сейчас она, как ей казалось, видела достаточно хорошо, чтобы различить очертания тела под одеялом и определить, где находится сердце. Тоня наклонилась. Её огромная тень, отбрасываемая тусклой лампочкой под потолком, накрыла спящую целиком. Она не