«Ты знаешь, я тут подумала: пойду-ка я в налоговую работать.

У них набор сейчас. А у меня как раз флешка с нашими отчётами завалялась, показать коллегам...»
Я не псих, нет. Вы, если читаете, не подумайте. Просто когда год вкалываешь как лошадь, а тебе в конце говорят, что ты должна быть благодарна за возможность работать бесплатно, — тут любой задумается. А если у тебя ещё и образование экономическое, и память хорошая, и ты, главное, всё это время молчала — то подумаешь не просто так, а с прицелом.
С самого начала всё было гладко. Ну, как гладко. Как асфальтовый каток, который едет по твоей спине, но с улыбкой и под соусом «мы же семья».
Я работала в обычной фирме, обычным бухгалтером. Зарплата — пятьдесят, график — с девяти до шести, начальник — сволочь, но предсказуемая. А Дима, муж мой, и Лидия Михайловна, свекровь, смотрели на это с тоской. У них, видите ли, бизнес. Магазинчик продуктовый, «У дяди Димы» называется, хотя никакого дяди Димы там отродясь не было, один дядя Серёжа — грузчик. И дела у бизнеса шли, как у больного туберкулёзом: вроде дышит, а радости мало.
— Кать, ну послушай, — Дима пододвигал ко мне чашку, когда я приходила с работы и падала лицом в подушку. — У нас там бардак. Тётя Люда (это которая продавщица) ворует, ты же понимаешь. А мама одна не справляется. Приходишь ты, умная, с дипломом, наводишь порядок. Долю дадим. Четверть твоя будет. Или треть, там посмотрим. График свободный. Захотела — встала в одиннадцать, захотела — в два.
— А деньги? — спросила я тогда, уткнувшись в подушку.
— Будут деньги, — уверенно сказал Дима. — Как только наладишь учёт, сразу будет. В конверте, без налогов. Чистыми.
Я, дура, повелась. Не на конверт — на иллюзию, что меня ценят. Что я не просто винтик, а мозг семьи. Уволилась. Попрощалась с начальником-сволочью, который, кстати, на прощание сказал: «Катя, ты уверена? С роднёй тяжело». Я отмахнулась.
Первые три месяца я вкалывала так, что забыла, как выглядит солнце. Я наладила учёт, я выгнала тётю Люду, которая реально тырила по три палки колбасы в день, я нашла новых поставщиков с ценами ниже рыночных. Лидия Михайловна смотрела на меня и умилялась: «Катенька, зятёчек ты наш золотой». Она меня «зятёчком» называла, потому что у них в семье было принято всех перекручивать в ласкательные идиотизмы.
Я работала за кассой, когда продавщица болела. Я ездила на оптовки в пять утра. Я сидела ночами с отчётами, и Дима ворчал: «Ты чего с ноутбуком в кровать лезешь, спать мешаешь».
— Долю скоро дадите? — спросила я через полгода.
— Кать, ну какие доли, — всплеснула руками Лидия Михайловна. — Мы ж только раскрутились. Долги ещё. Вот год отработаем, тогда и посчитаемся.
Я поверила. Глупо, но поверила. Потому что цифры я видела: долгов уже нет, прибыль есть, и приличная. Но я думала: ну, люди старой закалки, им сложно расставаться с деньгами. Подожду до года.
Годовщина моего «семейного подвига» пришлась на конец ноября. Лидия Михайловна пригласила нас на ужин — якобы отметить. Стол ломился. Дима сидел довольный, наливал себе и матери коньяк. Мне не налил, потому что «ты за рулём, хоть и не пьёшь, но мало ли».
— Катюш, — начала свекровь, когда оливье было наполовину съедено. — Мы тут с Димой посоветовались. Бизнес, конечно, идёт. Но знаешь, конкуренция. И аренда выросла. И налоги эти... Кошмар.
Я кивнула, ожидая продолжения.
— В общем, мы решили, что официально оформлять тебя пока не будем. Смысла нет. А по деньгам... — она вздохнула, как будто ей самой было больно. — Будем платить тебе, как обычно, по пятнадцать тысяч. На карманные расходы. Ты же семья, тебе много не надо. А остальное — в общий котёл, на развитие. Или Диме отдавай, он мужик, ему виднее.
Я тогда ещё жевала оливье. Поперхнулась.
— В смысле — пятнадцать? — спросила я. — Мы ж договаривались на долю. На процент.
— Катя, ну какая доля? — ласково улыбнулась Лидия Михайловна. — Это ж бизнес Димы. Он его с нуля поднимал, с отцом своим, царствие небесное. Ты пришла на всё готовое, поработала немножко. Помощь твоя, конечно, неоценима. Но доли тебе никто не обещал. Ты что, всерьёз это восприняла?
Я посмотрела на Диму. Он смотрел в тарелку и ковырял вилкой селёдку под шубой.
— Дима, — сказала я. — Ты же сам говорил.
— Кать, — он поднял глаза, и я увидела в них ту самую наглую уверенность, которая бывает у людей, знающих, что ты никуда не денешься. — Ну не можем мы сейчас. Правда. Ты ж понимаешь. И потом, ты что, без работы сидела? Ты работала, мы тебя кормили-поили, крыша над головой есть. Что тебе ещё надо?
Я тогда встала. Аккуратно положила вилку. Сказала: «Спасибо, я наелась». И ушла в ванную. Минут на десять. Чтобы не убить их вилкой.
Там, глядя на розовый кафель и вышитые полотенца с котиками, я вдруг успокоилась. Полностью. Как будто щёлкнуло что-то в голове. Я поняла, что если сейчас заору, устрою скандал, они меня выставят дурой. И правы будут по-своему: я же сама согласилась, сама не взяла расписку, сама повелась на «семейные ценности».
Но за этот год я сделала кое-что, о чём они не знали.
Я не просто вела учёт. Я видела всё. Куда уходят деньги, которые не проходят по кассе. Как Лидия Михайловна раз в неделю забирает выручку «на чёрный день» и кладёт в сейф дома. Какие накладные липовые, где товара приходовалось меньше, чем завозилось. Сколько они недоплатили налогов за этот год. И у меня были доказательства.
Нет, я не специально. Я просто бухгалтер. Я копировала всё на флешку, на всякий случай. Потому что привыкла: в любой непонятной ситуации — сохрани базу. А потом, когда стало понятно, во что выливается их «доля», я просто села и спокойно перепроверила все цифры. Цифры были красивые. На них можно было садиться лет на пять, если не на семь.
Но я не хотела их сажать. Мне не нужна была их тюрьма. Мне нужно было, чтобы они поняли: ломать людей через колено — себе дороже.
Я прождала ещё неделю. Ходила на работу, улыбалась, пересчитывала товар. Лидия Михайловна, видимо, решила, что я смирилась, и стала наглеть на глазах. Начала покрикивать: «Катя, убери там, Катя, подай это». Дима вообще перестал замечать, как будто я мебель.
В пятницу вечером мы сидели на кухне у свекрови. Пили чай. Я сказала:
— Лидия Михайловна, я, наверное, уволюсь.
Она поперхнулась.
— В смысле уволишься? А кто работать будет?
— Вы как-нибудь сами, — я отпила чай. — Мне тут предложили место в одной конторе. Бухгалтером.
— В какой конторе? — подозрительно спросил Дима.
— В налоговой, — сказала я спокойно. — У них сейчас набор. Слышала, специалистов не хватает.
У Димы лицо вытянулось. А Лидия Михайловна побледнела так, что румяна стали видны как два красных пятна.
— Ты... шутишь? — спросила она.
— Нет, — я поставила чашку. — Но перед уходом я хотела бы получить выходное пособие. За год работы. По-человечески.
— Какое пособие? — свекровь аж задохнулась. — Ты что, с ума сошла? Мы тебе ничего не должны! Ты работала неофициально!
— Знаю, — кивнула я. — Поэтому и прошу по-человечески. Ну, чтобы без обид.
— Ты ничего не получишь, — отрезала Лидия Михайловна. — Иди куда хочешь. В свою налоговую. Посмотрим, как ты там устроишься.
— Кстати о налоговой, — я полезла в сумку. — Я когда документы собирала, нашла дома флешку. Старую. А на ней случайно — ну надо же — отчёты наши за прошлый год. Со всеми пометками. И знаете, там такие цифры забавные. Особенно по чёрной кассе. Я, когда в налоговую пойду устраиваться, на собеседовании спрошу у них: «А если у меня есть знакомые предприниматели, которые не совсем правильно налоги платят, я должна буду сообщить?» Интересно, что ответят.
Тишина была такая, что было слышно, как за окном снег идёт.
— Ты... ты шантажируешь нас? — прошептала свекровь.
— Я? — я удивилась максимально искренне. — Нет, что вы. Просто размышляю вслух. Вы же сами говорите: я должна быть благодарна, что меня кормили. Вот я и благодарна. Думаю, как бы отблагодарить вас советом. Или помощью. Или... не помочь. Ещё не решила.
Дима вскочил.
— Катя, ты охренела? Это ж моя мать!
— Дима, сядь, — сказала я устало. — Ты мне будешь рассказывать про мать? Это твоя мать мне должна за год работы тысяч триста, не меньше. А я просто прошу выходное пособие. Чтобы разойтись красиво.
— Мы не отдадим, — свекровь сжала губы. — Иди, заявляй. У тебя доказательств нет. А флешка — это флешка. Мало ли что ты там насчитала.
Я улыбнулась.
— Лидия Михайловна, я ж не в милицию иду. Я в налоговую. Там специалисты сидят, они разберутся, что там насчитано. У них программы есть. И потом, вы забываете: я всё это время работала у вас. Я знаю, где сейф стоит, я знаю, где вы наличку прячете. Я знаю, что вы тёте Люде зарплату в конвертах платили. Если я пойду на собеседование и скажу: «Я тут практику проходила в одном магазине, могу рассказать, как там всё устроено», — меня с руками оторвут. А уж когда придут с проверкой...
Я не договорила. Свекровь побелела ещё сильнее. Дима смотрел на меня так, будто впервые увидел.
— Сколько? — спросил он хрипло.
— Триста, — сказала я. — Как я посчитала. За год, по пятнадцать тысяч в месяц, плюс премии, которые вы обещали. Но так как вы мне родственники, отдам за двести пятьдесят.
— У нас нет таких денег, — прошептала Лидия Михайловна.
— Есть, — сказала я. — Я ж бухгалтер. Я знаю, сколько у вас в сейфе лежит. Как раз двести пятьдесят и есть. Если мелкими купюрами.
Они переглянулись. И я поняла: всё. Я выиграла.
Через час я шла домой. Одна. С сумкой, в которой лежали двести пятьдесят тысяч рублей. Дима остался у матери — они, наверное, обсуждали, какая я тварь. Но мне было плевать.
Я зашла в круглосуточный магазин, купила себе большой стакан кофе и села на лавочку у подъезда. Снег падал на голову, кофе обжигал губы, а внутри было пусто. И тихо.
Я не чувствовала злорадства. Только странное удовлетворение от того, что мир всё-таки иногда справедлив. Не по закону — по понятиям. По-человечески.
Я допила кофе, выкинула стакан и пошла домой. Завтра надо было искать новую работу. На нормальную ставку. Без «семейных ценностей».