Продолжение

Иона опять слышит за своей спиной дребезжащий голос горбача.
— А у меня, — говорит он, оглянувшись на минуту, — на этой неделе... э-э... сын помер!
— Все помрем...— вздыхает горбач, вытирая после смеха губы.— Ну, гони, гони! Господа, я решительно не могу дальше ехать! Когда он нас довезет?
— А вы его легонечко в шею...
— Слышишь, старая чума? Я тебе в шею-то!..
Иона больше чувствует, чем слышит, звуки подзатыльника.
— Хи-хи...— смеется он.— Веселые господа... дай бог здоровья!
Проходит немного времени, и наступает тишина. Тоска опять находит Иону. Он оглядывается на седоков. Молодые люди о чем-то шепчутся.
Иона хочет опять заговорить о сыне, но горбач уже объявил, что они, слава богу, наконец, приехали. Получив двугривенный, Иона долго глядит вслед гулякам, исчезающим в темном подъезде. Опять он один, и опять для него наступает тишина... Тоска, громадная, не знающая границ, опять заливает его грудь. Глаза Ионы беспокойно и мученически бегают по толпам, снующим по обе стороны улицы: не найдется ли из этих тысяч людей хоть один, который выслушал бы его? Но толпы бегут, не замечая ни его, ни его тоски...
Он видит дворника с кульком и решает заговорить с ним.
— Милый, который теперь час будет? — спрашивает он.
— Десятый... Чего стал здесь? Проезжай!
Иона отъезжает на несколько шагов, сгибается и отдается тоске... Ему кажется, что ехать к дворнику бесполезно.
Проходит полчаса. Он решает ехать на двор.
Лошаденка, словно поняв его мысль, начинает бежать рысцой.
Через полтора часа Иона сидит уже у большой грязной печи. На печи, на полу, на скамьях храпит народ. В воздухе «спиртух». Иона глядит на спящих, чешет себя и жалеет, что так рано вернулся домой...
«И на овес не выездил»,— думает он.
Один из молодых извозчиков в углу приподнимается, крякает сонно и тянется к ведру с водой.
— Пить захотел? — спрашивает Иона.
— Стало быть, пить.
— Так... На здоровье... А у меня, брат, сын помер... Слыхал? На этой неделе в больнице... История!
Извозчик не видит никакого действия, накрывается с головой и засыпает. Старик вздыхает и чешется... Как молодому хотелось пить, так ему хочется говорить. Скоро будет неделя, как умер сын, а он еще путем не говорил ни с кем... Надо поговорить с толком, с расстановкой... Надо рассказать, как заболел сын, как он мучился, что говорил перед смертью, как умер... Надо описать похороны и поездку в больницу за одеждой покойника. В деревне осталась дочка Анисья... И про нее надо поговорить... Да мало ли о чем он может теперь поговорить? Слушатель должен охать, вздыхать, причитывать... А лучше всего с бабами говорить. Те хоть и дуры, но ревут от двух слов.
«Пойти лошадь поглядеть»,— дума-ет Иона.
Он одевается и идет в сарай, где стоит его лошадь. Думает он об овсе, о сене, о погоде... О сыне, когда один, думать он не может... Поговорить о нем с кем-нибудь можно, а думать про себя и рисовать себе его образ невыносимо жутко...
— Жуешь? — спрашивает Иона свою лошадь, видя ее блестящие глаза.— Ну, жуй, жуй... Коли на овес не выездили, сено будем есть... Да... Стар я стал ездить... Сыну бы ездить, а не мне... То настоящий извозчик был... Жить бы только...
Иона молчит некоторое время и продолжает:
— Так-то, брат кобылочка... Нету Кузьмы Ионыча... Приказал долго жить... Взял и помер зря... Теперь, скажем, у тебя жеребеночек, и ты этому жеребеночку родная мать... И вдруг, скажем, этот самый жеребеночек приказал долго жить... Ведь жалко?
Лошаденка жует, слушает и дышит на руки своего хозяина...
Иона увлекается и рассказывает ей всё...