ЧЕЛОВЕК РЯДОМ

Я хорошо чувствую людей из благополучных семей. С самого детства.
У ребенка, которого любят, о котором заботятся, у которого в достатке поддержка и внимание, за спиной будто всегда стоят мама с папой, положив ему руку где-то в районе лопаток. Даже когда или особенно когда их физически нет рядом, а это излучение уверенности, защищенности, достоинства у человека есть.
Я всегда это чувствовала, потому что также всегда ощущала свое отличие. Согнутую спину, спрятанное сердце, закрытый живот, потому что небезопасно.
Дети в любви - прогретые, удачливые что ли даже какие-то. Благополучие в семье вырастает в благополучную судьбу. Даже беды у них теплые, окситоциновые. Потому что и в беде у них рядом кольцом - близкие люди. Не семья, так друзья. Не друзья, так семья.
Как буд-то бы по горькой иронии судьбы, как буд-то бы несправедливо, но те, вторые, что из холодного и голодного эмоционально детства, особенно нуждающихся в тепле и поддержке людей, оказываются подчеркнуто - без человека рядом. Хотя вот вроде бы - им нужнее. Хотя бы, чтоб залатать те дыры в фундаменте, что есть.
Да что там, "те, вторые". Та вторая - это я.
Одиночество оказалось страшно трикстерской штуковиной.
Моя вторая терапевт говорила мне примерно каждую сессию, и я слышала ее и бесилась, и отчаивалась и леденела об это еще сильнее. Она говорила: "Нет никакого иного одиночества, кроме оставленности человеком самого себя". Думаю, верящие в Бога могли бы кивнуть в этом месте и поддержать чем-то вроде: "Бог никогда не отворачивается и не бросает нас, это мы - отворачиваемся от него".
Если бы она пообещала мне с того берега, что когда ты отважишься идти свою реку вброд, тебе подвезут и лодку, и нарукавники, и доску для серфинга, думаю, я бы быстрее кинулась в это дело;)
Одиночество как перевертыш. Ты ощущаешь, что никого нет рядом, но никого нет внутри тебя. И потому ты не в состоянии увидеть тех, кто рядом.
И только тогда, когда ты позвонок за позвонком наращиваешь себе стержень. Совершаешь свое личное чудо природы - выращиваешь раскидистый баобаб в пустыне. Когда ты становишься себе тем самым пресловутым родителем для набившего оскомину внутреннего ребенка. Выращиваешь сначала родителя, чтобы потом им растить ребенка - совершаешь практически невозможное, потому что сначала растет ребенок, чтобы стать родителем, а не наоборот. Меняешь курицу и яйцо местами, а затем снова местами, напрочь забыв, так что же является источником жизни. Или напрочь узнав это - нутром.
Вот тогда. Вот только тогда, когда тебе больше неодиноко, появляется человек рядом.
Но прежде, чтобы тебе стало неодиноко, нужно пройти через самое тонкое игольное ушко на свете. Протащить себя через него со всем своими картонками, котомками чужого дерьма и плевков в твою душу, тоннами слез, дребеденью памяти, вагонами событий, коробками травм, распаковывающихся по пути и мешающих протискиваться в ушко. И маленькой собачонкой, что уж. Пока одиноко, собаки очень помогают.
Потому что только наличие мамы и папы за спиной в опыте - и дает тебе опыт встречать в жизни "маму и папу". Только наличие другого человека рядом в опыте дает тебе возможность иметь в жизни человека рядом.
А если этого опыта не было, его нужно нарастить.
Нужно организовывать себе человека рядом, чтобы он рос внутри тебя, учитывая, что ты не умеешь патологически не то что организовывать человека, а видеть, находить, доверять, опираться, брать.
Девять лет терапии. Друзья. Другие друзья. Игра в шашечки в кругах близости, с регулярным пересмотром, кого отдалить, попутно учась ставить границы, попутно обсываясь от страха недоверия, что у тебя есть на это право. А кого приблизить, обливаясь потом от волнения, что за шаг навстречу тебя отвергнут. Отчаиваться, уставать, раниться, откатываться назад. Стыдиться за то, какой ты лох и травматик. Вставать, продолжать. Отличать хищников от простых смертных. Отличать простых смертных от чудесных. А для этого признавая в себе всех: и простого смертного, и хищника, что…