Зеленая лампа

Это написал поздний Жванецкий, всю свою жизнь критиковавший Советскую власть: О СОВЕТСКОЙ РОДИНЕ. «Она была суровой, совсем не ласковой с виду. Не гламурной. Не приторно любезной. У неё не было на это времени. Да и желания не было. Простой она была. Всю жизнь, сколько помню, она работала. Много. Очень много. Занималась всем сразу. И прежде всего — нами, оболтусами. Кормила, как могла. Не трюфелями, не лангустами, не пармезаном с моцареллой. Кормила качественным, натуральным сыром, колбасой, завёрнутой в грубую серую обёрточную бумагу. Учила. Совала под нос книги, запихивала в кружки и спортивные секции, водила в кино на детские утренники по 10 копеек за билет. В кукольные театры, в ТЮЗ. Позже — в драму, оперу и балет. Учила думать. Учила делать выводы. Сомневаться и добиваться. И мы старались, как умели. И капризничали. И воротили носы. И взрослели, умнели, мудрели, получали степени, ордена и звания. И ничего не понимали. Хотя думали, что понимаем всё. А она снова и снова отправляла нас в институты и университеты. В НИИ. На заводы и на стадионы. В колхозы. В стройотряды. На далёкие стройки. В космос. Она всё время куда-то нацеливала нас. Даже против нашей воли. Брала за руку и вела. Тихонько подталкивала сзади. Потом махала рукой и уходила дальше, наблюдая за нами со стороны. Издалека. Она не была благодушно-показной и нарочито щедрой. Она была экономной. Бережливой. Не баловала бесконечным разнообразием заморских благ. Предпочитала своё, домашнее. Но иногда вдруг нечаянно дарила американские фильмы, французские духи, немецкие ботинки или финские куртки. Нечасто и немного. Зато все они были отменного качества — и кинокартины, и одежда, и косметика, и детские игрушки. Как и положено быть подаркам, сделанным близкими людьми Мы дрались за ними в очереди. Шумно и совсем по-детски восхищались. А она вздыхала. Молча. Она не могла дать больше. И потому молчала. И снова работала. Строила. Возводила. Запускала. Изобретала. И кормила. И учила. Нам не хватало. И мы роптали. Избалованные дети, ещё не знающие горя. Мы ворчали, мы жаловались. Мы были недовольны. Нам было мало. И однажды мы возмутились. Громко. Всерьёз. Она не удивилась. Она всё понимала. И потому ничего не сказала. Тяжело вздохнула и ушла. Совсем. Она не обиделась. За свою долгую трудную жизнь она ко всему привыкла. Она не была идеальной и сама это понимала. Она была живой и потому ошибалась. Иногда серьёзно. Но чаще трагически. В нашу пользу. Она просто слишком любила нас. Хотя и старалась особенно это не показывать. Она слишком хорошо думала о нас. Лучше, чем мы были на самом деле. И берегла нас, как могла. От всего дурного. Мы думали, что мы выросли давно. Мы были уверены что вполне проживём без её заботы и без её присмотра. Мы были уверены в этом. Мы ошибались. А она — нет. Она оказалась права и на этот раз. Как и почти всегда. Но, выслушав наши упрёки, спорить не стала. И ушла. Не оскорбив нас на прощанье. Ушла, оставив нас жить так, как мы хотели тогда. Вот так и живём с тех пор. Зато теперь мы знаем всё. И что такое изобилие. И что такое горе. Вдоволь. Счастливы мы? Не знаю. Но точно знаю, какие слова многие из нас так и не сказали ей тогда. Мы заплатили сполна за своё подростковое нахальство. Теперь мы поняли всё, чего никак не могли осознать незрелым умом в те годы нашего безмятежного избалованного детства. Спасибо тебе! Не поминай нас плохо. И прости. За всё! Советская Родина» Михаил Жванецкий.

ДЯДЯ И РАДИО В 60-е я гостил у родни в Татарстане, в семье дяди, отцова младшего брата. Утром сидим, чаевничаем, на стене хрипит и кашляет радио, по-моему, еще даже то, черная круглая тарелка. И колхозный бригадир ведет разнарядку, на татарском, естественно, языке. Мунир-абый глуховат, потому отставил в сторону чашку с чаем, ладонь ковшиком у уха выставил к приемнику и напряженно слушает. И вот наконец бригадир сказал, куда идти сегодня работать и дяде Муниру (он разнорабочий). Тот, сквозь, пение самовара на столе, наше пошвыркивание чая из блюдцев и хруст разгрызаемого комкового сахара толком, видимо, не расслышал. И, досадливо махнув в нашу сторону рукой - тише вы! - громко переспросил: - Куда, куда мне идти? И радио голосом бригадира терпеливо повторило: - А для Мунира Валеева еще раз говорю: сегодня он работает на сеновале!.. Марат ВАЛЕЕВ.

Сбежавшая дочь Вечер тогда был - не приведи Господь. Метель кружила вторые сутки, света белого не видать, только снег в окна швыряет горстями. Я сижу, карточки перебираю и вдруг - стук в дверь. Слабый такой, неуверенный. Словно птица подбитая крылом бьется. Я аж вздрогнула. Кого нелегкая принесла в такую погоду? Накинула шаль на плечи, иду открывать. Засов отодвинула, дверь толкнула - а ее ветром рвет из рук. На пороге стоит... тень. Человеком-то назвать страшно. Пальтишко легонькое, кургузое, совсем не по нашей зиме, на ногах сапожки тонкие, стоптанные донельзя. А лицо... Матерь Божья! Синее всё, губы в ниточку сжаты, а глаза горят лихорадочным огнем, страшным таким, отчаянным. - Семёновна... - шелестит, и голос срывается, как струна лопнувшая. - Пусти... Христа ради. Я пригляделась - и сердце у меня в пятки ушло. Охнула я, руками всплеснула. - Лена?! Ты ли это, девка?! Елена Кузьмина. Дочка Анны Ильиничны, нашей учительницы бывшей. Пятнадцать лет её в селе не было. Упорхнула тогда, в девяностых еще, молодая, красивая - кровь с молоком. Коса до пояса, глаза как омуты, парни за ней табунами ходили. Кричала: «Не сгнию я в вашей дыре! В город поеду, человеком стану!». И вот - стала... Стоит передо мной, трясется мелкой дрожью, зубы о зубы стучат. От той красоты только глаза и остались, да и те тоской налиты по самый край. Затащила я её в тепло, к печке усадила. Давай сапоги с неё стягивать - а они к ногам примерзли. Пальцы у неё ледяные, не гнутся, кожа шершавая, в цыпках. Не руки городской барыни, ох, не руки... - Ты откуда ж, горе луковое? - Где пропадала столько лет? Мать-то все глаза проглядела. При слове «мать» Ленка вздрогнула, будто я её кнутом стеганула. Сжалась в комок, голову в плечи втянула. - Семёновна, - шепчет, а слезы по грязным щекам текут, дорожки прокладывают. - Не пустит она меня. Выгонит. Я ведь... я ведь не просто так уехала тогда. Замолчала. Только всхлипывает. Я ей кружку с горячим чаем в руки сую, а она удержать не может, расплескивает. - Говори, - говорю строго. - Чего натворила? - Я... - выдыхает. - Я у неё деньги украла. Всё, что она с отцом покойным копила. «Гробовые», и на ремонт, и на черный день... Шкатулку полную выгребла и сбежала. Записку оставила: «Верну в сто раз больше, когда богатой стану». Повисла тишина в медпункте. Только ходики на стене: тик-так, тик-так. Словно гвозди забивают. - Ох, Лена, Лена... - покачала я головой. - Знали мы. Догадывались. Хоть Анна и молчала, как партизан. - Я всё профукала, Семёновна, - зарыдала она в голос, уткнувшись мне в колени мокрым лицом. - Бизнес прогорел, муж бросил, квартиру за долги забрали. Коллекторы по пятам ходят, угрожают... Бежала я. Думала, пересижу тут, спрячусь. А теперь страшно... Как я ей в глаза посмотрю? Я же воровка! Я же жизнь ей сломала! Лучше бы я в лесу замерзла! Глажу я её по волосам - жестким, стриженым, седина уже пробивается, а ей ведь всего тридцать пять. Жалко мне её, дуру. Но мать её мне жальче. - Вставай, - говорю. - Нечего тут сырость разводить. Мать есть мать. Анна Ильинична у нас кремень, но сердце у неё живое. Пойдем. Негоже тебе по чужим людям мыкаться, когда родной дом рядом. Повела я её. Идем по улице, ветер в лицо бьет, с ног сбивает. Ленка за меня цепляется, еле ноги волочит. Страх её держит крепче мороза. Подходим к дому Ильиничны. Окна светятся теплым, желтым светом. Дом-то у неё справный, хоть и старый. Наличники резные, отец Ленкин ещё делал, царствие ему небесное. Только забор покосился немного, да у крыльца снега намело - некому чистить. Ленка у калитки встала, как вкопанная. - Не могу, - хрипит. - Семёновна, не могу! Развернись, уйду я. Где нибудь переночую. - Ишь чего удумала! - рассердилась я. - Марш домой! Постучала я. Громко, по-хозяйски. Открыла Анна Ильинична быстро. Она всегда такая была - строгая, собранная. Всю жизнь математику в школе преподавала, порядок любила во всем. Сейчас уж на пенсии давно, ссохлась вся, стала маленькая, сухонькая, но спину держит прямо, как жердь. Увидела нас. Взгляд у неё поверх очков - острый, пронзительный. Сначала на меня глянула, потом на Ленку. Я дыхание затаила. Думаю: сейчас как крикнет, как проклянет... Имеет право ведь. Пятнадцать лет ни звонка, ни письма, деньги украла, мать одну оставила. А Ильинична стоит, смотрит. И лицо у неё каменное, ни жилки не дрогнет. Только рука, что косяк двери сжимала, побелела. Ленка голову опустила, ждет приговора. - Ну, здравствуй, дочь, - говорит вдруг Анна Ильинична. Голос ровный, спокойный, будто Ленка за хлебом выходила, а не на полжизни исчезла. - Чего на пороге стоять? Заходите, избу выстудите. И отошла в сторону. Зашли мы. В доме чистота - ни пылинки. Половички домотканые, скатерть на столе крахмальная, белая. В углу иконы, лампадка теплится. Пахнет сушеными яблоками и воском. Только вот смотрю я своим фельдшерским глазом и вижу то, чего Ленка с перепугу не приметила. Не богато живет Ильинична. Ой, не богато... Занавески на окнах - те самые, что еще при Ленке висели, застиранные до прозрачности. Пальто на вешалке - драповое, старое, воротник молью побит. Валенки у печки подшиты-переподшиты. В серванте пусто - ни конфетки, ни пряника, только сухари в вазочке. Сели за стол. Ильинична молча достала чашки - парадные, с золотой каемкой, что берегла для гостей. Чай разливает, руки не дрожат. - Ешьте, - говорит и сухари придвигает. - Пирогов нынче не пекла, не обессудьте. Ленка чашку двумя руками держит, греется. А сама глаза поднять боится. - Мама... - начала она, голос сиплый. - Я... у меня там... в городе... бизнес свой. Фирма большая. Муж - директор. Я так... проездом. Дай, думаю, заскочу, проведаю... На денек... Врет. Врет и не краснеет. Видно же, что врет. Какая фирма, когда сапоги каши просят? Какой муж-директор, когда в глазах голод? А Ильинична сидит напротив, руки на коленях сложила - узловатые такие руки, в старческих пятнах, натруженные. Слушает. Кивает. - Хорошо, - говорит. - Хорошо, что бизнес. Хорошо, что муж. Рада я за тебя, Лена. И ни слова упрека. Ни вопроса: «Где ж ты была?». Ни намека на деньги. Засиделась я у них допоздна. Чай пили, о погоде говорили, о соседях - о пустяках всяких. А в воздухе напряжение висит, хоть ножом режь. Вижу, Ильинична каждое слово дочери ловит, как драгоценность, разглядывает её, худую, изможденную. А Ленка всё врет и врет про свою счастливую жизнь, а сама куском сухаря давится. Пора мне и честь знать. - Ну, - говорю, вставая, - пойду я, Анна Ильинична. У самой кот некормленый, да и печь прогорела поди. Ленка на меня глазами зыркнула - с испугом. Не хотела, чтоб я уходила. Страшно ей с матерью один на один оставаться. С совестью своей страшно. Но я ушла. Негоже мне встревать, когда родные души, пусть и искалеченные, встретились. Им самим переболеть надо. Пришла я домой, а сон не идет. Лежу, ворочаюсь. Ветер за окном воет, и чудится мне в этом вое Ленкин плач. Вспоминаю я, как эти пятнадцать лет Ильинична жила. Ох, как она жила... Помню, встретила её как-то на рынке в райцентре. Стоит она в ряду, где бабушки торгуют, и носки шерстяные продает. А сама прячется, лицо платком закрывает - стыдно ей, учительнице заслуженной, торговкой стоять. Я подошла тогда, спрашиваю: - Анна, ты чего это? Пенсии не хватает? А она глаза отвела: - Хватает, Семёновна. Просто... ремонт затеяла. Обои хочу поменять. А потом вижу - она грибы сушеные мешками сдает перекупщикам. За копейки сдает, а сама в лесу с утра до ночи горбатится, спину не разгибает. И всё в том же пальто старом. И всё худеет. Бабы в деревне судачили: «Чего это Анна? Копит, что ли? Скрягой стала на старости лет». А она, бывало, придет ко мне давление мерить, я ей: «Анна, купи себе витаминов, бледная ты, гемоглобин низкий». А она улыбнется только, тонко так: «Ничего, Семёновна, крапивы попью, она полезнее. Витамины нынче дороги». Всю ночь я продумала. Сердце не на месте. Чует моё сердце - беда там. Или Ленка сбежит со стыда, или у Ильиничны сердце не выдержит. Утром, чуть свет, вскочила я. Ни свет ни заря, а я уже валенки натягиваю. Схватила банку варенья малинового - вроде как повод есть, гостинец принесла - и бегом к ним. Мороз ударил крепкий, солнце в окна светит, аж глазам больно. Дым из трубы у Ильиничны идет ровно, столбом в небо уходит - значит, печь топят. Это меня немного успокоило, но шаг я не сбавила. Поднялась на крыльцо, дух перевела. Постучала в тяжелую входную дверь - раз, другой. Громко постучала, чтоб услышали. Тишина. Сердце у меня так и ёкнуло: неужто случилось чего? Неужто сбежала Ленка, а у матери сердце не выдержало? - Анна Ильинична! - кликнула я через дверь. - Хозяева! Молчат. Толкнула я дверь в сени - незаперто, слава Богу. Вошла, снег с валенок веником обмела, чтоб грязь в дом не тащить - порядок есть порядок. Постучала уже в ту дверь, что в избу ведет, в теплую, войлоком обитую. - Анна! - позвала уже тревожнее. - Можно к вам? Это я, Семёновна! Ни звука в ответ. Ни шагов, ни говора. Тут уж мне совсем не по себе стало. Страх липкий по спине пополз. Не выдержала я, приоткрыла дверь тихонько, на щелочку. - Простите, - говорю, - что без приглашения, но душа не на месте... Заглядываю в горницу. И вижу... Сидят они за столом. Ленка - лицо опухшее, серое, видно, не спала всю ночь. И Ильинична - прямая, как струна. Перед ними на столе - та самая шкатулка стоит. Старая, деревянная, с лаковой росписью. Я замерла у порога. Дышать боюсь. Ленка на шкатулку смотрит, как на змею подколодную. - Мама... - шепчет она, и голос дрожит. - Я не могу больше... Я врала тебе вчера. Всё врала! Нет у меня никакого бизнеса! Я нищая, мама! И деньги твои... те, что я украла... я их все спустила! Я воровка! Я тебя в нищету загнала, а сама... И падает она перед матерью на колени. Прямо на пол, головой в подол ей тычется. - Прости меня, Христа ради! Или убей! Не могу я так больше! Я банку в руках сжала, думаю: ну всё. Сейчас скажет Ильинична всё, что накипело. А Анна Ильинична руку подняла и по голове дочь погладила. - Встань, Елена, - говорит. Ленка рыдает, не встает. - Встань, говорю! Открывай шкатулку. Поднялась Ленка, трясется вся. Откинула крышку... И ахнула. И я, грешным делом, банку с вареньем чуть не уронила. Полна шкатулка денег - и мелкие, и крупные, но много их. Очень много. - Это... что? - шепчет Ленка, глазами хлопает. - Мама, откуда? Ты же... ты же учительница... Села Анна Ильинична на табурет, плечи опустила, и вдруг сразу стала маленькой, старенькой-старенькой. - Когда ты уехала, Лена, и деньги забрала... - начала она тихо. - Я на следующее утро пошла в магазин. И всем сказала: «Ленка моя в город поехала учиться, бизнес открывать. Я ей все накопления отдала, сама. Пусть у девочки старт будет». Ленка замерла. - Ты... ты не сказала, что я украла? - А как же я могла, дочка? - улыбнулась Ильинична грустно. - Как же я могла позволить, чтобы на тебя пальцем тыкали? Чтобы тебя воровкой звали? Твой позор - мой позор. Встала она, подошла к окну. - Я боялась, Лена, что ты вернешься. Город - он жесткий, он таких ломает. Я боялась, что придет день, и ты придешь обратно, побитая, с долгами. И что тогда? - Пятнадцать лет я, Лена, жила ради этого дня. Носки вязала. Ягоды, грибы сдавала. Огород расширила, картошку продавала. Каждую копейку откладывала. Себе отказывала во всем. Я не копила, Лена. Я восстанавливала то, что ты взяла. И приумножала. - Мама... - простонала Ленка, закрывая лицо руками. - Ты... ты голодала? Ты в обносках ходила... ради меня? Ради воровки? - Ради дочери, - твердо сказала Ильинична. - Я знала: ты вернешься, и тебе нужен будет второй шанс. Вот он. Бери. Здесь хватит, чтобы долги твои закрыть. И чтобы начать всё сначала. Только теперь - по уму. Ленка смотрела на эти деньги, как на огонь. Они жгли ей глаза. Она поняла вдруг, какой ценой они достались. Каждым недоеденным куском, каждым километром по лесу за ягодами, каждой бессонной ночью матери. Она сгребла эти пачки, но не к себе, а в сторону, на край стола. И кинулась к матери. Обняла её, худую, жесткую, и заревела - но уже не от страха, а от любви. От такой любви, которая больше, чем жизнь, больше, чем обида. - Не надо мне денег, мама! - кричала она. - Не надо мне ничего! Я дура была, слепая! Я отработаю! Я руки сотру, но верну тебе всё! Я с тобой останусь! Ильинична обняла её в ответ, прижала голову к своей груди, и я увидела, как по её щеке, по этой пергаментной коже, покатилась одна-единственная слеза. - Ну всё, всё, - шептала она. - Вернулась. Дома ты. Дома. Я тихонько банку с вареньем на тумбочку поставила и вышла в сени. Не нужны им сейчас свидетели. Пусть наревутся. Слезы - они душу моют. С тех пор прошло уж полгода. Ленка не уехала. Долги они закрыли - мать настояла, сказала: «Нечего грязь за собой тащить». Но остальные деньги Ленка не взяла. Купили они теплицы большие, рассадой занялись. Ленка-то хваткая оказалась, в отца пошла. Идешь сейчас по улице - и сердце радуется. Дом Ильиничны преобразился: забор поправлен, крыльцо покрашено. А главное - запах. Идешь мимо, а оттуда пирогами пахнет. С капустой, с яблоками. Помню захожу к ним. Сидят они на крылечке. Ильинична в новой кофте, теплой, красивой. А Ленка рядом, расчесывает ей волосы седые. И лица у обеих светлые, спокойные. Увидели меня, машут: - Семёновна! Заходи на плюшки! И так тепло стало, так хорошо. Вот и думаю я, глядя на них: сколько же силы в нас, в женщинах наших русских? Сколько любви, что может горы свернуть и любые грехи покрыть? Ведь не деньги спасли Ленку. Не деньги. А то, что мать в неё верила и ждала, когда она сама себя уже похоронила. А вы бы так смогли? Смогли бы пятнадцать лет ждать и копить, зная, что вас предали, и ни словом не попрекнуть? Берегите друг друга и матерей своих берегите. Пока они живы - мы все еще дети, и есть куда вернуться, даже если весь мир против нас. Валентина Семёновна

ИДЕАЛЬНЫЙ МУЖ Борис снова задерживался. На работе у него никто не отвечал, мобильник раз разом выдавал безрадостное: «Абонент находится вне зоны доступности». — Скотина, где же ты можешь находиться, а? — зло сказала Анна и тихо заплакала. А ведь обещал быть вовремя. Эта проклятая пятница! Опять закуролесил с сослуживцами! Впрочем, уже в который раз. Часы показывали половину одиннадцатого вечера, когда Анна, отчаявшись дождаться своего непутевого муженька, поужинала сама и уселась на диван перед негромко работающим телевизором, уютно подобрав ноги. Она взяла с тумбочки недавно купленный глянцевый журнал «Двое» и стала рассеянно его перелистывать. И в конце номера наткнулась на лаконичное объявление: «Идеальный муж. Оплата почасовая». Хмыкнула — где они, идеальные мужья? — и вообще, что это за услуга такая странная? И потому любопытства ради набрала указанный номер. — Алло? Это идеальный почасовой муж? — с иронией спросила Анна, когда там только подняли трубку. — Добрый вечер! — сразу же отозвался дружелюбный мужской голос. — Давайте знакомиться! Меня зовут Эдуард. Спасибо, что позвонили нам. Итак, чтобы вы хотели? — Классику! — выпалила, не раздумывая, Анна и тут же покраснела: господи, что она мелет? — Ну вот, я возвращаюсь с работы, — кашлянув, деловито произнес назвавшийся Эдуардом визави. А, так это не секс по телефону! Тогда что же? Инсценировка какой-нибудь благостной семейной коллизии, причем с ее участием? Стало интересно. Анна приглушила звук телевизора и уселась на диване поудобнее. — А ты не ошибаешься, Эдуард? — с сомнением спросила она. — Ты точно возвращаешься с работы? Тебя не сократили? Не выгнали за пьянку? — Нет-нет! — живо возразил Эдуард. — У меня отличная, высоко оплачиваемая должность. Я очень постарался на этой неделе, так что еду домой с неплохой премией. — Вот как! — обрадованно воскликнула Анна и заерзала на диване, вспомнив, что давно уже хотела купить себе сережки с маленькими чудесными бриллиантами, которые она присмотрела в ювелирном магазинчике по соседству. Конечно, только премии мужа… То есть, этого Эдуарда, вряд ли хватит, но ничего, она у мамы может перехватить недостающую сумму. Лишь бы донес премию домой, козел! — И ты несешь эту премию домой? — с сомнением переспросила Анна. — Нигде ее… это… не промотал? — Да что ты, дорогая! — жарко прошептал в трубку Эдуард. — Это не в моих правилах. Усвой раз и навсегда: все заработанное я считаю прямо таки священным долгом отдать своей жене… -Ох! — вся так и обмерла на своем диване Анна. А «идеальный муж» Эдуард просто таки продолжал ее добивать. — Кроме того, у меня на этой неделе образовался небольшой приработок, — ворковал он своим сексуальным баритоном прямо в пылающее ушко Анны. — И я на него купил тебе колечко с брюликом, и несу вот домой. Для тебе, любимая! Анна почувствовала, что до достижения пика блаженства ей остались считанные секунды. — Ах, милый! — прошептала она. — Дальше, дорогой, дальше! — Вот я уже у нашего подъезда, — доложил Эдуард. — Но что это? Мне путь домой преграждают двое мужчин. И они делают мне гнусное предложение… — Господи, я знаю, кто это! — задохнулась от волнения Анна. — Это же Витька Кривулин и Федор Перетятькин. И я знаю, чего они от тебя хотят, сволочи! Ну, продолжай, что у вас там происходит? — А что я еще мог сказать этим опустившимся личностям? — насмешливо хмыкнул Эдуард. — Я им непреклонно заявил: «Нет, уважаемые, премию я несу только домой, и ничего пить с вами не собираюсь. Тем более, что женушка моя не переносит запаха алкоголя… Сойдите с моего пути, иначе я за себя не ручаюсь!» — Так и сказал? — изумилась Анна. — Ой, мамочки мои! Ой, не могу!!! Не останавливайся, дорогой! — Ага! — польщенно сказал Эдуард. — Вот я уже поднимаюсь по лестнице… Прошел второй этаж, взошел на третий. И тут из двадцать третьей квартиры высовывается молодая привлекательная женщина в легком халатике… — А, ее я тоже знаю! — возмущенно подпрыгнула на диване Анна. — У нас все ее знают. Только она живет в шестнадцатой квартире. Это разведенка Ольга Заходько. Все охотится на чужих мужиков. Прибила бы! Ну, и чего ей надо? — Она просит помочь ей передвинуть шкаф, — сообщил Эдуард. — И что, пойдешь? — ревниво спросила Анна. — Да ну, что ты! — успокоил ее Эдуард. — Я знаю, чем это обычно кончается. Потому и ей тоже заявляю свой решительный отказ. — Это невероятно! — счастливо пролепетала Анна. — Боже, что ты со мной делаешь? Продолжай, пожалуйста! — Да я уже у двери нашей квартиры, — уставшим голосом сказал Эдуард. — Надо же, дошел! — возликовала Анна… — Отлично, Эдуард! Все как в жизни! … Хотя постой, в дверь ко мне звонят. Неужели ты и в самом деле пришел ко мне? — К сожалению, это не предусмотрено прейскурантом, — удивительно быстро сменив тон на бесстрастный, заявил Эдуард. — Имитация счастливой семейной жизни происходит только по телефону. — Вот черт, мне уже не просто звонят, а пинают в дверь и матерятся! — торопливо прошептала в трубку Анна. — Простите, Эдуард, это, похоже, мой настоящий муженек, мой Борюсик приполз, чтобы ему пусто было. Пойду уж, открою. А вам огромное спасибо! — Пожалуйста, — вежливо сказал Эдуард. — Счет получите немного позже. Анна посмотрела на часы. Ого! Она проболтала с этим идеальным телефонным супругом Эдуардом полчаса! — А скидок у вас, случайно, нет? — с надеждой спросила Анна напоследок, нашаривая ногами тапочки. — Скидки? — переспросил Эдуард. — Есть, но только одиноким женщинам. А вы, судя по всему, числитесь замужем. — Вот именно — числюсь, — вздохнула Анна, и пошла отпирать трещавшую под напором законного супруга дверь. Марат ВАЛЕЕВ.

НА ПОРОГЕ МИЛЛЕНИУМА Ирина Горбачева Маркарьянц Глава 4 Мне кажется, каждый город имеет свой неповторимый запах. Возможно, это мои фантазии но, выходя на перрон вокзала или спускаясь с трапа самолёта в любом городе, где удалось мне побывать, включая родной Ростов и не менее обожаемую Варшаву, я ощущаю его неповторимый запах. Также как обладатель духов не сможет точно разложить понравившийся ему аромат на его составляющие, так и приезжий не сможет разобрать, из чего состоит запах города, в который он прибыл. Это знают только сами жители своего любимого города. Ростов раньше имел несколько ароматов. Мне всегда казалось, что район старой Нахичевани, это старейший район города, окутан ароматом цветущей акации смешанным с терпким запахом виноградных зарослей «Изабеллы» обвивающей террасы и веранды старых домов, кустов сирени, аромата цветущих клумб и запаха реки, который добавляет в рецептуру запаха свой неповторимый штрих. А вот рецептура воздуха на нашем посёлке Чкалова другая. Это запах цветущих фруктовых деревьев: яблонь, слив, абрикосов, вишни, шелковицы — тютины, как её называют южане, растущих почти в каждом дворе. Нагревшимся на солнце битумом, который в моём детстве лежал большими чёрными глыбами на улицах и ждал, когда его растопят и начнут поливать прохудившуюся толь на наших двух и трёх этажных домах. Запах пыли и плавившегося от жары свежеуложенного асфальта, которым постилают дорожки, ведущие к нашим домам. Это чуть уловимый аромат цветущих деревьев дикой абрикосы, кустов акации, который лёгкий ветерок доносил с близлежащих рощ, окутавших наш посёлок. Память удерживает сказочные ароматы, которых нет в более новых и современных районах города. Скорее всего, это ощущение детства, которое я испытываю, приезжая на свои любимые улочки — Линии в Нахичевани, ведущие вниз к Левому берегу Дона, где я была рождена. Ароматы детства, которые сохранились до наших дней, но уже так слабо витают вокруг нынешнего моего жилища. Раньше, в те уже далёкие школьные времена, когда Лёлька оказалась в Москве, и я частенько приезжала к ней на каникулы, кстати, разница между нами составляет почти десять лет, так вот, в те времена Москва имела неповторимый запах. Ступая на перрон и глазея на фасад Казанского вокзала, я всеми фибрами ощущала этот запах и понимала — я в Москве! Попадая в метро, от увиденного вокруг меня охватывал трепет и волнение. Гуляя с сестрой по московским улицам, центру столицы, я ощущала — это Москва! Что с тобой стало бедная наша столица?! Через неполные десять лет мы вступим в новое тысячелетие. А Москва, впрочем, как и вся страна, идёт не вперёд к «светлой жизни», а семимильными шагами топает в неизвестность, постепенно превращаясь из некогда культурного, театрального, научно-студенческого престижного города в общероссийский базар с его первобытными законами и правилами. Около метро стихийные рынки, толчея. Всюду лохотронщики. Вечные лужи из смрадной жижи и грязь кругом. Куда не бросишь взгляд везде нищие. В переходах, подъездах отвратительно мерзко несёт мочой. Темнота и чернота вокруг. В метро шумно, душно, противно и страшно. Доехав до станции метро «Войковская» я буквально бежала до дома Аллы Константиновны. Так хотелось спрятаться за дверьми квартиры от угнетающей действительности. Добежав до подъезда, я с удивлением увидела новшество. На дверях кодовый замок. На счастье из подъезда вышла дама с собачкой. Женщина подозрительно посмотрела на меня, но все же впустила в свою родную обитель. — Вероника?! — удивилась и обрадовалась Алла Константиновна, — а где Лёля? Она на днях нам звонила, мне не понравился её голос. С ней всё в порядке? Узнав, что Наташа ещё в школе, я прошла на кухню. Алла Константиновна сразу стала меня потчевать прозрачным, изумительно пахнущим куриным бульоном. Она приправила его рубленой зеленью и сваренным вкрутую яйцом. На столе горкой стояли специально испечённые к бульону воздушные пирожки с нежной начинкой из птичьей печени. Налив бульон, как я люблю в предназначенную для этого чашку на большом блюдце, она села рядом со мной. — Как вы любите, Алла Константиновна, что бы и желудок и глаз одновременно радовался! — похвалила я хозяйку за так вовремя поданный бульон. Потому, что ничего кроме правильно сваренного бульона не приводит мой организм в норму после любого стресса или нервотрёпки. Алла Константиновна, мать Алика и бывшая свекровь Лёли так и осталась в очень хороших отношениях с моими родителями. Лёлька её любит и уважает. Наташа — боготворит. Алла Константиновна до развода ребят жила одна. Её муж в далёких семидесятых уехал на какую-то научную конференцию во Францию, и не вернулся назад, доставив немало хлопот её отцу академику. Да и ей досталось. Переводчица в Интуристе и муж невозвращенец — это несовместимо. Поэтому ей пришлось заняться преподаванием и репетиторством. Мне очень симпатична Алла Константиновна. Я никогда её не видела в домашнем халате. Всегда с подтянутой фигурой, с самого утра с уже уложенной причёской. Своей добротой, гостеприимством и отзывчивостью к бедам других, она мне напоминала маму. После того, как Лёля вскоре после развода стала жить с Анатолием, а Алик уехал в Штаты, их дочь Наташа переехала к Алле Константиновне. Мне жаль было тогда, да и сейчас Альку. Он очень любил, я больше чем уверена и продолжает любить Лёлю. Конечно, в материальном плане ей было труднее с Аликом, чем с Анатолием. Не думаю, что из-за этого она развелась с мужем. Трудности её никогда не пугали. Но что-то связало этих разных людей: мою сестру и Анатолия. Вероятно то, что мне не подвластно понять. Нынешние времена вытеснили сначала из стен институтов и лабораторий, а потом вообще из жизни страны умных талантливых людей как Алик. Внук ученого, академика, он не был занудой, каким иногда показывают людей науки в фильмах. Бесшабашный или как Лёлька его называла — бес башенный, обожающий джаз, Ильфа и Петрова, которых постоянно цитировал, он хотел жить, так, как постоянно говорил Лёле — «незаморачиваясь». Но так жить, имея семью тяжело. Это даже я понимала. С рождением Наташи появились трудности. А уж с наступлением перестройки… Похоронив деда, сердце которого не выдержало коллизий нового времени, а потом и любимую бабушку, Алик так и не смог приспособиться к нынешним бандитским условиям жизни. А когда границы страны приоткрылись, он с такими же бедными но умными укатил в Штаты. И ничего — прижился, не потерялся и не бедствует. Лёльку с дочкой всё к себе зовёт. Но у нашей Лёлечки — любовь. Куда там! Алька, Алька, плохо, что ты в такой далёкой Атланте! Задав мне множество вопросов, и внимательно слушая ответы о здоровье моих родителей, об отношениях с Глебом, Алла Константиновна неожиданно прервала мой рассказ. — Ладно, это всё хорошо. А теперь говори начистоту, что случилось? Я же вижу, что-то стряслось. Её бросил этот скользкий тип? Давай подробно, пока Наташа не вернулась из школы. Пока я сбивчиво рассказывала о происшедшем, Алла Константиновна, молча, курила сигарету, за сигаретой. — Что будем делать? — спросила она, когда я закончила свой рассказ. — Думаю, мерзавец оставил Лёльку у этих чудовищ. Буду её искать. — Как ты собираешься это делать? — Завтра поеду в суд, постараюсь добиться разговора с Татьяной. Она должна мне всё рассказать. — Должна, то она должна, но будет ли? С ней надо быть осторожней, хотя нас Лёля знакомила, они очень были дружны в своё время, — задумчиво сказала Алла Константиновна, — тогда Татьяна, мне показалась порядочным и ответственным человеком. Но вообще, Ника, тебе возвращаться в Лёлину квартиру нельзя! Поживёшь в комнате Алика. — Я сама хотела просить вас об этом, — ответила я, обнимая её. — Никочка, вы с Лёлей для меня, родные. У меня же кроме Альки, вас с Наташкой, да ваших родителей никого больше и нет. Я иногда думаю, почему Лёля ушла с этим Анатолием? Они ведь с Алькой так любили друг друга. — Она побоялась, что Алик останется в Штатах навсегда. — А! Хочешь сказать, что она побоялась повторить мою судьбу? Что Алик, как его папочка уедет и останется в этих чёртовых Штатах? — Возможно, не хотела мешать ему там, в достижении его цели? — Это же чушь! Ты хочешь сказать, что мой сын карьерист? Это отец Алика, этот… невозвращенец, которому и здесь не кисло было, невзирая на карьеру моего отца академика, на мою карьеру переводчицы, тогда в семидесятые, записался в диссиденты, лишь бы устроиться помягче там! И кем он там стал? Ради чего, не выдержав травли, умер мой отец, а следом и мать? А Алька? Он убежал от обиды. От раны нанесённой Леонеллой. От непонимания того, что вокруг происходит. Ему тогда требовалась работа, работа и ещё раз работа. А его в институте сократили как обыкновенного лаборанта. Но, несмотря ни на что он мне говорил — одно её слово и он остался бы! — Алла Константиновна, не переживайте так, — я не знала, как утешить близкого мне человека, — мне кажется, что Лёля давно пожалела о своём поступке. Она всё время вспоминает Алика. На следующий день, я напросилась проводить Наташу в школу. — Алла Константиновна, что вы так переживаете? Школа рядом, Наташа уже выросла, невеста совсем. — Никочка поэтому и провожаю и встречаю. Ладно, тебе всё равно по дороге. Только обязательно заведи её в школу самолично! Школа, в которой учится Наташа, находится в двух кварталах от дома. — Что стесняешься бабушки? — спросила я Наташу. — А как ты думаешь? Я уже в шестой класс хожу, а бабушка всё за ручку меня водит. — Не обижайся на неё. Она тебя очень любит, поэтому переживает. Сейчас взрослым страшно поодиночке ходить, а детям тем более. — Да я понимаю. У нас в классе в прошлой четверти девочку украли. Она из школы вышла, а домой не пришла. — Да ты что? Нашли? — Нашли. Изнасилованную и убитую. — А тех, кто это сделал, задержали? — Да. Они выкуп просили. У Наташи папа был кооператором. Но у него денег не хватило. Он повесился. Теперь бабушка боится за меня. Вдруг узнают, что мой папа в Америке живёт. Подумают, что денег много. — Да, закошмарили страну. Какой ужас. Наташка, ты на бабушку не обижайся. Ничего, походи ещё за ручку с ней. Всё же спокойней будет. Хоть бы отец твой вернулся из этой Америки. Наташа чмокнула меня в щёку и забежала в здание школы. В районном суде на вывешенном списке судей при входе в старое сто лет не ремонтированное здание я нашла фамилию с инициалами Т. В. — Будем думать, что это она и есть Панкратова Татьяна Витольдовна. Надеюсь, что «Т» это не Тамара. Уверенной походкой я вошла в фойе суда. Дежурный милиционер даже не поинтересовался к кому и куда я иду. Равнодушно взглянув на меня, уткнулся в раскрытую газету с кроссвордом. Открыв дверь зала заседаний, я заглянула внутрь. В глубине зала была приоткрыта дверь в кабинет судьи. Заглянув, я увидела сидевшую за столом миловидную женщину. Она что-то писала. — Извините… — тихо сказала я, — женщина, бегло взглянув на меня, махнула головой в сторону стула, — садитесь. — Мне нужна…, — я не успела сформулировать фразу как она, перебив меня, спросила. — Вы Ника сестра Лёли? Не удивляйтесь, я видела вас на фото. С Лёлей мы знакомы не один год. Я сейчас не могу с вами долго разговаривать. У меня скоро начнётся заседание. Если хотите, посидите здесь в зале. Но я освобожусь нескоро, потом перерыв сорок минут и следующее заседание. Скажите мне коротко. Лёля пропала или она всё-таки уехала с мужем? Я ей вкратце изложила последние события. — Понятно, — Татьяна задумчиво кивнула головой, — аферист и мошенник. Нет, меня с ним ничего не связывало. Когда Лёля приехала с этим отморозком… — Николаем? — перебила я её. — Возможно. Так вот, она его оставила внизу у подъезда в машине, сама поднялась ко мне. Лёля стала меня обвинять в том, чего я не совершала. Мы, конечно, повздорили и, я ей сказала, что пока она живёт с этим типом, я не хочу с ней иметь никаких дел. Естественно я не выходила на улицу, чтобы встретиться с этим уголовником и у неё ничего не брала. Почему Анатолий сказал, что был связан со мной, для меня предельно ясно. — Татьяна Витольдовна вы заняты? — в дверях появилась женщина, одетая в чёрную длинную судейскую мантию, — извините, вы заняты, я позже к вам зайду, — она с любопытством посмотрела на меня и вышла из кабинета. — Кажется, я догадываюсь, с кем был связан Анатолий, — тихо и задумчиво произнесла Татьяна, — давайте так, сегодня я до вечера в суде. Позвоните мне завтра с утра, часиков в десять, мы определимся, где и когда встретимся. Хорошо? Выйдя из здания суда, я побрела до метро, думая, что возможно при участии Татьяны мне быстрее удастся найти Лёлю. #горбачеваирина

НА ПОРОГЕ МИЛЛЕНИУМА Ирина Горбачева Маркарьянц Глава 2 Перестройка, как ни ругают её со всех сторон, мне помогла почувствовать себя относительно свободной. Наверное, свобода в полном смысле этого слова не такая как на Западе. Хотя откуда нам известно, как у них там на самом деле обстоят дела со свободой? Но для нас, затюканных в застойное советское время пустыми и бессмысленными лозунгами, глоток новизны в жизни тоже свобода. Одно из «побед демократии» — это передвижение по приглашениям в страны Варшавского договора. Сколько людей ринулось из страны, как только приоткрылся «железный занавес». Меня всегда тянуло за порог СССР. И не по каким-то политическим соображениям или недовольству страной. А просто посмотреть, как там живут люди. Одно время, учась ещё в школе, я вела переписку с такими же школьниками из разных соцстран. Никогда не забуду пришедшую посылку из Югославии. В ней было полно всякой разной всячины. Для тринадцати моих лет что-то невообразимое, яркое, красивое. Главное в этой посылке были дедероновые чулки тельного цвета и модные комбинации с широкими плечиками! Это что-то! Ну, и всякое разное: жвачки в виде сигареток, белый пористый шоколад. Ко мне девчонки одноклассницы стайками приходили поглазеть на посылку «из-за границы» и попробовать пористый белый шоколад, которым я их угощала малюсенькими кусочками, чтобы попробовали все желающие. Так вот свобода — свободой, но посещение ОВИРа это целая эпопея в картинках. Отстоять сумасшедшую по записи очередь для меня — уж лучше никуда не ехать. Без помощи Глеба я бы так и не ознакомилась с жизнью родственников за кордоном. Но с его помощью, у меня появилась Вика инспектор ОВИРа, которой я делаю стрижку и маникюр, а также снабжаю вещами и парфюмом из «Pevex». Поэтому с продлением визы, как и с приглашениями в Польшу у меня проблем нет. А вот теперь с помощью Жанны, можно будет и мяса нормального купить. Но, несмотря на все негативные перемены, появившиеся с перестройкой, всё-таки спасибо Горбачёву! Вот новшество перестройки — «Жанна»! Надо же, наша Жанна — кооператор. Да и я могу работать, так как мне нравится, оплатив за лицензию некоторую сумму. Говорят, что скоро появится налоговая служба — тоже веяние Запада. Ну что же. Надо привыкать к цивилизации. Вот, узнали, что курицу можно приобретать по частям, в виде окорочков. Да ещё американским. «Второй фронт» шутят старички, выстаивая очереди за этим новшеством. Если появится такая возможность, то я у Альки обязательно спрошу: у них там, в Америке, куда он уехал после развода с Лёлей, случайно куры автомобили не сбивают? Американцы сами-то едят то, что нам присылают? Вот я и дома! Люблю свою небольшую квартирку. Всё моё детство прошло в этих стенах. Наверное, я, как и мой папа консерватор. Родители переехали в новый район на севере города, могла переехать и я с ними. Вместе получили бы квартиру большей площади, оставив эту. Но я решила остаться в нашей старой квартирке. Пусть небольшой, но такой милой и уютной, где на каждом сантиметре площади чувствуется тепло и частичка родительской души, а в каждом уголке комнаты, в каждой складке шторы на окнах прячется улыбка из моего детства. Да и жить вместе с родителями, тоже, как теперь говорят, не комильфо. Только я ступила на порог квартиры, затренькал телефон. Чувствуется, что Лёлька очень нервничает? И опять она ничего толком мне не объяснила. Видно действительно хорошо Анатолий влип, коль сестра в таком подавленном состоянии. Что же могло произойти? Размышляя на эту тему, я разделала куриные окорочка. Дерьмо, конечно, эти «ножки Буша» но мама, выдумщица наша, любитель кулинарных экспериментов, столько придумала разных блюд из этого безобразия и научила меня им, что ничего, обходимся. Глеб очень любит «котлеты по-громовски». А что! Делать их пустяк, зато сытно и красиво на тарелке смотрятся. И что самое главное — их можно наделать впрок и заморозить. Потом при необходимости жарить перед подачей на стол. Для таких кулинаров, как я, рецепт самый подходящий. Пока месила тесто, опять затренькал телефон. Просто невозможно! Этот звонарь всегда трезвонит не вовремя! — Глеб? Что! — Что, что?! Сама же просила узнать! Чего ты сердишься? — Руки в муке! Узнал? — Узнал. Есть на примете один кадр. Не по телефону. Но он пока не в городе. Приедет, поговорю с ним. Вечером, расскажу. А что ты мне готовишь на ужин? — Приедешь — обрадуешься. Всё, давай, пока, — раздражённо ответила я. — Вот так, делай после этого добрые дела! Ты чесночка, побольше и перчика. Всё, молчу. До вечера. Целую родная. Меня накрывает раздражение, когда слышу такие заявочки: скажу не по телефону. Вот сейчас всё КГБ или кто там сидит на прослушке, да и сидит ли вообще, непременно будет подслушивать именно наш разговор. Что можно услышать в наше новое время? Всё тоже, что и на улице. Разговоры везде: в трамвае, на лавочках, в семьях одни и те же. Всё о курсе доллара, кто и по какой ставке меняет их. Да в каком магазине дают колбасу, а в каком выкидывают мясные кости. Только я положила трубку на аппарат, раскатала тесто на одну котлетку, опять раздался звонок. — Что ты будешь делать! Алло! — Никусь ну что? — услышала я голос Жанны, — пятнадцать тысяч под десять процентов в месяц. Но отдавать каждый месяц в равных частях. Такие условия. И под расписку, — говорила Жанна серьёзным голосом. — Жанночка я сейчас тебе перезвоню. Поговорю с Лёлькой, объясню ситуацию, — обрадовалась я решению проблемы. Знала бы я тогда, что все мои проблемы только начинаются. Передав весь разговор с Жанной Лёле, и получив её согласие, я набрала номер телефона салона. — Добро! Приезжай завтра часикам к двум, составим с тобой бумагу и получишь что хотела, — по-деловому отчеканила Жанна. Только я успела сформировать остальные котлетки и подогреть подсолнечное масло для их жарки, пришёл Глеб. — Как дела? — Я завтра встречаюсь с нужным человеком. Она обещала помочь. — А ты нужную сумму узнала у Лёльки? На какой срок, под какой процент? — спрашивал Глеб из ванны. В новом импортном пеньюаре я подошла к ванной. — Глеб давай быстрее, ужин остывает. Подогревать не буду! По телевизору идёт популярная передача «600 секунд». На читальном столике накрыт стол. Обёрнутые в тесто, румяные пожаренные во фритюре бывшие «Ножки Буша», распространяют по квартире аппетитный аромат чеснока, зелени и различных приправ. Я протянула полотенце Глебу, но он схватил меня за руку и притянул к себе. Нашу страсть не смог удержать ни дождь тёплых струй воды, ни позже аромат вкусного ужина. Позже, я рассказала Глебу о встрече с Жанной. — Вот и хорошо. У знакомых всегда лучше. А то всякое бывает. Значит, я не заморачиваюсь? — говорил Глеб, увлечённо поедая свои любимые колеты-пирожки. Встав раньше обычного и проводив Глеба на работу, я спешно собиралась в дорогу. Размышляя о том, что же всё-таки могло случиться у Лёльки, я машинально складывала нужные вещи. Долго ли собраться человеку лёгкому на подъём? Привычка держать «походную сумку» в шкафчике, пришла с детства. Вот и сейчас, позвонив родителям и сказав им, что мне надо срочно выехать в Москву поработать, получив от них кучу наставлений, я позвонила нашей родственнице работающей в аэропорту, чтобы та посадила меня на рейс до Москвы. Что в России можно сделать без знакомых и родственников? Окинув взглядом на прощанье своё уютное гнёздышко, я присела в коридоре «на дорожку» и через минуту, взяв сумку с вещами, поехала к Жанне. Написав расписку на оговорённую сумму, указав их рублёвый эквивалент, прикинув, что для меня сумма долга неподъёмная, я успокоила себя тем, что у Анатолия большая адвокатская практика и богатая клиентура. Да и Лёля меня успокоила. Сумма конечно космическая, но раз Лёлька сказала, значит, она всё рассчитала. Деньги у них с Анатолием были всегда. Сложные ситуации встречаются у всех. Выкрутятся. Глеб приехал в аэропорт, прочитал расписку и на «дорожку» я услышала о себе много нового, в том числе, что я идиотка, подписывающаяся под чужие долги да под кабальные проценты. — Ты читала под, чем расписалась? — Читала. Лёля сказала под любые проценты, лишь бы сегодня были деньги в Москве. Ты это понимаешь? — Я понимаю только одно. Что я люблю идиотку. Ты понимаешь, что подписала неподъёмную сумму. И требовать возврат долга будут с тебя, а не с твоей сестры. Нет, это надо же! И наверняка свой немалый процент сюда включила эта подруга за то, что нашла такую дуру. Ты хотя бы понимаешь, что она развела тебя по полной программе? — Не кричи на меня. Не я буду отдавать, а Анатолий, я буду только передавать. Ты это понимаешь? — Ты видишь, что вокруг делается? За меньшие суммы люди пропадают. У нас отдел забит заявлениями о таких разводах и о пропажах людей, детей. Ты-то что делаешь? — Глеб будь адекватен! Это моя сестра, она попросила о помощи. Они живы. Анатолий работает. Не переживай. Несмотря на мою неприязнь к Анатолию, он трудоголик. И этого не отнять! И потом, Ростов — не Москва. Это у нас тут бесконтрольный разгул бандитизма, а там всё под контролем. Всё, я минимум на три дня, успокойся, всё будет хорошо. Но Глеб продолжал негодовать. А до меня никак не могло дойти, почему он так кричит? — Сам идиот, — подумала я, но огорчать его этим не стала. Из служебного помещения вышла давняя приятельница моих родителей, служащая аэропорта. — Здравствуйте, мои дорогие. Глеб, Вероника, как родители? — Хорошо. Передают вам привет, — чмокнула я её в щёку. — Рейс задерживается. Вы сейчас погуляйте, регистрация на рейс пройдёт, я посажу тебя. Подходите сюда через часик, — обнадёжила она меня и скрылась за служебной дверью. — Глеб мне надо позвонить по межгороду Лёле. Сказать, чтобы выезжали встречать меня. В Москве такие пробки на дорогах появились. Мы прошли с ним к междугородным телефонным кабинкам, где, как обычно код Москвы был занят. — Какой здесь межгород? Пошли со мной. Мы вышли на улицу, и зашли в помещение отдела милиции аэропорта. — Всем привет! Серёга, срочно в Москву надо позвонить, — обратился Глеб к мужчине за столом. — Да какие проблемы? Как дела? Не на твоей земле мальчишку в Темернике нашли? Кинднеппинг? Озверели, сволочи. Отец и деньги им отдал. — Нет, не на моей. Так они его сразу убили и концы в воду, а потом деньги стали требовать, — ответил ему Глеб. — Насмотрятся видюшников, потом гангстеров из себя строят, — пока знакомый Глеба расспрашивал его об оперативных делах, мне удалось соединиться с Москвой. — Алло, Лёля! Анатолий? А Лёля где? — Отошла. Как дела? — к моему удивлению трубку взял Анатолий. — Я в аэропорту, скоро вылетаю. — Вероника сумма мала надо в два раза больше, но я и за это так тебе благодарен! Я знаю, как ты ко мне осторожно относишься, но не переживай, твоя помощь будет оценена нами. Мы тебя не подведём. Мы ждём тебя, встретим в аэропорту. Мы с Глебом вернулись к служебной двери аэропорта. — Давай мириться. Я тебя очень прошу, раз уж летишь, то только туда и обратно, — наставлял меня Глеб перед посадкой в самолёт. — Хорошо. Я буду звонить. Беги уже борись с криминалом. Очищай наш город от бандитского элемента. Но, пожалуйста, будь осторожен. * * * Жизнь покрутила Анатолия. В былые годы, ему легко удавался флирт с женским полом, который в некоторых случаях перерастал в бурный роман с хорошей финансовой поддержкой. Так, благодаря нескольким женщинам ему удалось безбедно окончить Киевский университет. Его не пугал возраст женщины, её непривлекательность. Главное её финансовое состояние. Получив юридическое образование, он переехал к новой возлюбленной сначала в Ялту. Потом был Ростов-на-Дону, так и добрался до Москвы, оставляя в каждом городе разбитое сердце бывшей, обедневшей с его помощью жены. Настали новые времена новые возможности. Толик повзрослел. Вместо «сладкого мальчика» превратился в солидного поседевшего, немного полысевшего и пополневшего престижного в определённых кругах адвоката. С некоторых пор в Москве его дела пошли не так, как он ожидал. Правильно говорят, что мечта не требует спешки. А Толик заспешил, очень заспешил, когда ему предложили приобрести небольшую, но прибыльную гостиницу в Чехии. Наплыв туристов и русских бизнесменов в виде «челноков» небывалый. Только собирай «капусту». Но, тут Лёля заартачилась. Сначала он познакомился с подругой Лионеллы, судьёй Татьяной. Но быстро раскусив Анатолия, она выставила его ни с чем из своей квартиры. Да ещё, заметив влюблённость своей подруги, стала её предостерегать от неправильного шага. Но Толику удалось добиться своего. Лёлька поссорилась с Татьяной, развелась с мужем, свою дочь отправила к свекрови. Осталось сделать последний шаг — прописаться Анатолию в большой профессорской квартире. Но вот на этом всё и застопорилось. — Лёля, я тебя не понимаю. Все женщины стремятся узаконить свои отношения с мужчинами, а ты наоборот. Мне приходится тебя уговаривать. Меня не устраивает такое положение. — Меня тоже многое не устраивает в наших с тобой отношениях. Но я всё-таки, стараюсь тебе помочь. Но это последнее, что я для тебя делаю. Ника привозит деньги, и на этом мы с тобой ставим точку. — Что ты этим хочешь сказать? — Что и так видно невооружённым глазом. Можешь переезжать к Сутейко, и больше не скрывать свои отношения с ней. И наконец, я освобожу себя от этой криминальной грязи, в которой, вы с ней, по уши увязли и втянули меня. — Замолчи, в последний раз прошу тебя, замолчи и сделай так, как я тебе говорю! — Что? Ты мне будешь приказывать, грязный, низкий адвокатишко! Какая я дура была! Господи! Я верила, любила тебя! А ты просто использовал меня! Тебе квартира нужна была? Зачем? Продать? Только поэтому ты хочешь расписаться со мной? Сколько таких дур ты облапошил? Правильно Татьяна о тебе предупреждала меня! — Успокойся, причём здесь Татьяна? — Причём? Ты врал мне всё это время, что работаешь с ней. Специально нас рассорил, а на самом деле ты с этой Сутейко дела имеешь. Правильно, она такая же продажная, как и ты. — Лёля я прошу тебя, успокойся, не истерии. Анатолий схватил Лионеллу за плечи, но она резким движением отталкивает его от себя. — Я сейчас же позвоню Нике. Не надо ей привозить никаких денег. Ты обыкновенный аферист и мошенник, если не сказать больше. Ты просто преступник! Лёля потянулась за телефонной трубкой, чтобы набрать номер сестры и просить её не прилетать в Москву. Но Анатолий, стоящим на комоде подсвечником ударил Лёлю по голове. Лёля упала на пол. Увидев кровь на полу, Анатолий запаниковал. * * * Как уже заведено в нашем ростовском аэропорту, да и в московском тоже, к трапу самолёта нас, пассажиров, как стадо баранов, ведёт одетая в форменное пальтишко женщина, служащая аэропорта. Около трапа все пассажиры должны ещё стоять энное количество времени, пока в салон не зайдёт экипаж. Всё это время пассажиры должны стоять на пронизывающем до костей ветру и ждать, когда молоденькая стюардесса, ёжившаяся на трапе, пропустит всех, проверяя у каждого пассажира наличие билета. По своему заведенному правилу я всегда становлюсь, на приличном расстоянии от трапа, от массы толкающихся людей и жду, пока поднимется в салон последний пассажир. Понять никак не могу, почему люди такие вежливые в зале ожидания моментально звереют при посадке на лайнер? Вот этот мужчина, прорывающийся с портфелем вперед разве раньше меня прилетит? Почему нельзя пройти в салон так, как того требуют правила посадки и просят стюардессы? Почему надо молоденькой стюардессе напоминать взрослым дядям и тётям что пассажиры с детьми заходят в первую очередь? Без напоминаний это не ясно? Наверное, у некоторых людей есть дар читать по лицам. Догадываюсь, что мои мысли вышли погулять, потому что один мужчина, бегло окинув меня взглядом, что-то пробормотав, встал рядом со мной. Вот девушка в сапожках на высоких каблучках присоединилась к нам. Что делается! Юноша с яркой внешностью, в куртке «косухе» и наушниками от плеера в ушах, отсоединился от толпы и прямым ходом в нашу компанию! Да и впрямь положительный пример заразителен. Впрочем, как и бескультурье. Что стало с людьми, некогда славившимися своей бескорыстностью, патриотизмом и добротой к ближнему своему? Бескультурье и жлобизм в одночасье накрыли нашу страну? Или раньше это было не так заметно? Возможно, в былые не такие далёкие времена всех уравнивал средний заработок, средний достаток, среднее образование. Теперь, когда общество резко разделилось на группы по своему благосостоянию, наружу в изобилии вылезли какие-то монстры, готовые за достаток, неважно каким он размером, затоптать в себе ростки добра, порядочности, милосердия, брезгливости, в конце концов. Или это искривлённое изображение ложной демократии, которое нам предложили взамен настоящей свободы, отразилось как в кривом зеркале на нашем народе? Быть первым, пусть не в жизни, не на работе, не в семье, но здесь и сейчас, в магазине, в трамвае, у трапа лайнера. На одну минуту, секунду почувствовать удовлетворение от того, что первым прошёл в салон самолёта, первым сел в автобус у окна. Обязательно у окна чтобы не дай Бог не пришлось уступить место женщине, старику или ребёнку. Выместить на ком-то своё зло в очереди в магазине, за проданный килограмм костей вместо мяса, отыгрываясь, таким образом, на постороннем человеке за полученные обиды от начальства на работе, от склочной супруги дома. Больше взять «на халяву» хотя бы конфет, которые раздаёт стюардесса. Не удалось урвать по-крупному, так хотя бы здесь отыграться. Взять столько, сколько сможет вместить твоя рука. Впереди сидит прилично одетый солидный мужчина до этого так рьяно пробирающийся в салон самолёта. Взяв одну конфету тут же, пока поднос от его носа перемещался к соседу, взял ещё несколько леденцов. Нет, мало! На обратном пути подноса от соседа к проходу салона всей своей волосатой жменей зачерпнул как ковш экскаватора маленькие невзрачные конфеты и суетливо положил их в карман пиджака, рассыпая застрявшие между толстыми пальцами леденцы на пол салона. — Мужчина кроме вас есть ещё пассажиры. Подумайте о них, — сделала ему замечание стюардесса. Интересно для кого он так старается? Кого ими будет угощать? Детей, внуков, жену, любовницу? И думаю с чувством удовлетворения, что «урвал на халяву». Меня невольно одолел внутренний смех, видя картину бесплатного вливания им в себя газированной воды. Следом за первой стюардессой следует вторая со столиком на колесиках, на котором стоят бутылки с разными безалкогольными напитками. Она протягивает поднос с налитыми в стаканчики напитками мужчине. Он быстро берёт один стаканчик, вливает в себя его содержимое и тут же берёт следующий. Стюардесса стоит перед ним, пока он не опустошил все чашечки на небольшом подносе. — Мужчина у нас туалет платный. — Да? Стойте, стойте, а почему это он платный? — возмутился мужчина. — Потому что напитки бесплатные. Да вы, мужчина не переживайте, он всё равно не работает, — с издёвкой ответила ему стюардесса. — Безобразие. Видели? Сервис! Жаловаться на вас надо! На пороге миллениума некоторые наши индивидуумы пребывают ещё в первобытном состоянии. #горбачеваирина

АМИКАН-БАТЮШКА Знатный тунгусский промысловик Агриппин Култыгир с утра выпил чаю, надел свою теплую меховую парку, взял ружье, встал на лыжи и почесал в тайгу. Еще с лета он заприметил баскую берложину под раскидистой лиственницей у говорливого ручья Суриннакан. Здесь жил одинокий старый медведь Амикан-батюшка. Раньше он шарашился себе по тайге, промышляя крупной сохатой и мелкой рогатой дичью. Но заболел парадонтозом и растерял по тайге все свои зубы. И с тех пор стал озоровать. То лабаз у кого разлабазит, то подкараулит бабу какую под кустом и того… ягоды иль грибы отнимет. Жрать-то охота! А однажды Амикан обидел и самого Агриппина Култыгира. Тот шел вечерком после получки из леспромхозовской лавки, нес домой жене бисер для вышивания, внучатам пряников, себе минеральной воды и так кое-что из макарон. Эта старая сволочь Амикан вышел из-за угла, громко сказал Агриппину в ухо: «У-у-х!», чем очень удивил, забрал из его ослабших рук пакеты с покупками, да и был таков. «Ну, Амикан-батюшка, погоди – зима придет, я тебя тоже удивлю, однако!» - поклялся себе тогда Агриппин Култыгир, пересчитал остатки получки и снова пошел в магазин, на этот раз за водкой. Потому как имел право. И вот он, громко шурша лыжами и стуча прикладом ружья о закоптелый чайник, размашисто и уверенно скользил по снежному покрову к запримеченной еще с лета берлоге, злорадно мечтая, как он снимет шкуру с этого старого разбойника. А снега навалило нонче – страсть! Обе лайки Агриппина устали карабкаться за ним по сугробам, плюнули да ушли домой. Остался наш промысловик один, закружал, заплутал да и вдруг резко куда-то провалился. Очнулся Култыгир от того, что кто-то, радостно сопя, раздевает его. Волосы дыбом встали у промысловика: все, думает, кирдык ему пришел. А это Амикан, который и так плохо спал из-за холода в своей худой, давно не ремонтированной берлоге, проснулся, когда заплутавший охотник свалился ему на голову. Пощупал удивленный косолапый тепло одетого, но слегка подмоченного промысловика, довольно заурчал и тут же приступил к делу. Содрал с незваного гостя парку, стащил с него шапку да унты. Ободрал, короче, как липку, поставил на порог берлоги да как даст ему пенделя! Оставшийся в одних теплых подштанниках китайской системы «Дружба» и самовязаных носках промысловик Култыгир и опомниться не успел, как, прочертив в воздухе большую дугу, приземлился далеко от берлоги и задал такого стрекача, что уже через пять минут сидел у себя в чуме, пил чай и вдохновенно травил чумочадцам очередную охотничью байку. А Амикан-батюшка… А что Амикан-батюшка? Он нацепил унты на задние лапы (передние, как вы знаете, нужны ему для сосания), завернулся в парку, натянул себе на лысеющую бошку шапку-ушанку, согрелся, и снова захрапел. И снилось Амикану, что у него заново отросли зубы и на него заинтересованно поглядывает моложавая и недавно овдовевшая медведица Сынгоик из соседней берлоги, на той стороне говорливого ручья Суриннакан. «Посватаюсь по весне, однако!» - счастливо думал Амикан. «Нет, больше я на охоту не пойду, ну ее! – ворочался без сна у себя в чуме на старой оленьей шкуре некогда знатный, но теперь обмишулившийся промысловик Агриппин Култыгир. – А пойду-ка я лучше на пенсию. Вот, однако!» На том оба и порешили… Марат ВАЛЕЕВ.

СЕРЕГИНО СЕРДЦЕ Ничего с собой Серёга не мог поделать! Как увидит хорошенькую женщину, сердце тут же ёкает. И не важно, кто она при этом — аспирантка или простая продавщица, блондинка или брюнетка, замужем ил свободная. Раз сердце ёкнуло — значит, только вперед, в атаку! И Серёга в лепешку расшибется, но все сделает, чтобы та, на которую безошибочно указало се рдце, сдалась и стала его. Пусть и ненадолго, но его! А вчера оно, неугомонное, раз — и ёкнуло при виде приближающегося к Серёге красавца-мужчины. Плечи — во, усы — во, грудь колесом, глаза горят. «Боже мой! — запаниковал тут Серёга. — В мужика влюбился! Неужто я этим стал, как его… Ну, цвета неба которые? Хотя мужик-то этот, конечно, и ничего, но не хочу, не хочу быть геем!» А сердце все ёкает и ёкает, по мере того, как этот красавец к Серёге приближается. У Серёги ноги стали ватными, руки повисли воль туловища как плети. В общем, обмер Серёга, стоит, покорный судьбе, и только об одном думает: «Ну, всё, теперь я его! Сердце меня еще никогда не обманывало». И сердце точно не обмануло Серёгу. Этот красавец-мужчина делал, что хотел с Серёгой целых пять минут. Причем, на виду у всех. Так отделал Серёгу, что теперь его не то что его знакомые, но и он сам себя в зеркале не узнает. Зато Серёга безмерно счастлив. Этот красавец оказался всего лишь мужем лаборантки Риты, на которую неделю назад сделало стойку неугомонное Серёгино сердце… Марат ВАЛЕЕВ.

— Товарищ подполковник, у нас ЧП! — рентгенолог Душанбинского окружного госпиталя пограничных войск СССР стоял перед Юрием Воробьёвым, заметно побледневший. В его глазах читался настоящий страх. Воробьёв поднялся из-за стола: - Что случилось? - Помните, неделю назад солдатика привезли с ранением брюшной полости и сильнейшим отёком? - Помню. Отёк не прошел, несмотря на все принятые меры? - Так точно! И не пройдет, товарищ подполковник. - Почему? - Потому что между рёбрами и правой грудной мышцей ... там застряла боевая граната, - на этих словах голос врача задрожал от волнения. Но, собравшись, он отрапортовал явно заранее заготовленный текст: - Неразорвавшийся боеприпас ВОГ-17 от станкового гранатомёта «Пламя». Калибр 30 миллиметров, длина без гильзы примерно 115 миллиметров. Начальник госпиталя Юрий Алексеевич Воробьёв плюхнулся обратно на стул. Как поверить услышанному, если до него никто не верил даже рентгеновским снимкам? Это был август 1986 года, а уникальным пациентом оказался рядовой Виталий Грабовенко, который служил в Афганистане помощником гранатомётчика. Его задачей было следить за готовностью к стрельбе боекомплекта - гранатомёта АГС-17 или, как его называли, «Пламя», и гранаты - миниатюрного цилиндра размером с охотничий патрон, который при разрыве поражал всё в радиусе семи метров. ⠀ Такое грозное оружие было только у советских военных, и начальник госпиталя Юрий Воробьев знал это точно. А потому сначала засомневался в словах коллеги и стал разбираться... Сам солдат Грабовенко рассказывал о ранении невнятно. По его словам, когда после завершения операции в дальнем ущелье пограничники следовали на базу, в темноте начался обстрел. Откуда стреляли, кто стрелял и из чего стреляли - установить не удалось. У сослуживцев не было ни царапины. А Виталий вдруг почувствовал удар и сильную боль в животе. Когда стянул гимнастерку, увидел рваную рану. «Мужики, - сказал он, - по-моему, в меня граната залетела». Но те лишь подняли его на смех: «Да это осколок, не паникуй! К утру доставим тебя в госпиталь, там разберутся». А к утру у солдата развился отёк в правом предплечье, причём далеко от раны. От мысли, что в теле может быть граната, Виталий уже отказался - она действительно казалась бредовой. ⠀ На следующий день его эвакуировали в Душанбе. Прибывшему бойцу обработали множественные осколочные ранения, рану зашили. Никаких серьезных нарушений в организме не нашли. Слегка смущал рентгеновский снимок, где на самом краю виднелось тёмное пятно, но рентгенолог успокоил: это, скорее всего, ручка от аппарата попала в кадр. Казалось бы, всё обошлось. ⠀ Дальше последовало обычное лечение: перевязки, капельницы, уколы. Между процедурами Виталий гулял по госпитальному садику и дышал полной грудью. Вот только отёк никак не спадал, и боль в правом предплечье не отпускала. Через неделю лечащий врач снова направил солдата на рентген, попросив коллег тщательнее просветить раненого. Вот тогда на снимке и было обнаружено нечто странное, а именно цилиндр диаметром в три сантиметра и длиной почти двенадцать. По плотности - явно металлический. Доктор, изучив снимок, задумался: что это за железяка? На осколок не похожа. На пулю - тоже. Словно кусок маленькой трубы. Конечно, было ясно, что отёк и боль в руке от неё, и значит, надо вынимать. Стали готовить солдата к операции. Но хорошо, что вовремя остановились. ⠀ Дело в том, что врач решил показать рентгеновский снимок двум офицерам, тоже лежавшим в госпитале на излечении: «Вот, смотрите, какие бывают чудеса. Кусок трубы в солдатика залетел». Те, вглядевшись, рявкнули в один голос: «Это, брат, не труба! Это самая что ни на есть неразорвавшаяся граната от АГС-17!!!» Когда врачу сообщили, что она на боевом взводе, и взрыв может произойти от любого случайного движения, доктор прокручивал в голове: что же делать дальше? ⠀ Состояние врачей было подавленным: во-первых, все осознали масштаб катастрофы – пациент на протяжении 13 дней ходил по госпиталю, даже пробовал играть в настольный теннис. Только чудом всё обошлось. Во-вторых, встал вопрос о том, кто возьмётся оперировать. Командование пограничного округа связалось с Москвой, там подняли на ноги всех - медицинское управление погранвойск, госпиталь Минобороны имени Бурденко. Как быть? Чьим опытом воспользоваться? Ясно, что в любой момент граната может взорваться, а при хирургическом вмешательстве этот риск возрастёт многократно. Военные медики дали ответ: «У нас в практике ничего подобного не случалось. Был один эпизод в годы Великой Отечественной, но там в солдата попала неразорвавшаяся мина оперением наружу, её довольно легко извлекли и обезвредили. Так что вы там сами решайте, как поступить». Стали думать. Призванные для консультаций сапёры вынесли свой вердикт: взрыватель гранаты деформирован, трогать её категорически нельзя, а уж если трогать, то исключительно в поперечном направлении. После этого на местном заводе «Текстильмаш» заказали по чертежам доктора Воробьёва специальный хирургический инструмент - захват, которым гранату можно зажать, словно клещами, с кожухом эллипсовидной формы на рукоятке, как у спортивной рапиры. Эффект от кожуха, впрочем, был больше моральным, в случае взрыва он никак не спасал. ⠀ Во время консилиума было решено, что операцию проведёт заведующий госпиталем Юрий Воробьёв, ассистировать вызвался Александр Дорохин, а анестезию должен был провести Владимир Моисейкин. Все трое мужчин понимали, на какой риск они идут: у Воробьева было двое детей, и жена была беременна третьим ребенком, Александр только-только женился, Моисейкин тоже был молодым отцом... «Я находился на своём рабочем месте почти круглые сутки, - рассказывал позже Юрий Воробьёв. - Когда забегал домой, то жена с тревогой спрашивала: «Что происходит? Почему ты всё время на работе?». Светлана была на седьмом месяце беременности, и я ей не стал всего рассказывать. Говорю: «Поступил раненый с инородным телом внутри. Занимаемся отработкой предстоящей операции». - «А кто будет оперировать?» - «Света, ну, не начальник же госпиталя!»... «На самом деле я уже знал, что оперировать придётся мне, - продолжает Воробьёв. - И с Москвой это было согласовано. Начальник нашего медицинского управления досрочно вышел из отпуска, приехал в Душанбе. Говорит: «Ты готов?» - «Готов», - отвечаю. «Но имей в виду, дело опасное, может и руки оторвать». «Так точно, - говорю. - Это я понимаю». «Но ты не волнуйся, мы тогда тебя в Москву переведём и орден дадим». ⠀ Подготовку к операции провели максимально быстро. Виталия Грабовенко с величайшей осторожностью перевезли в отдельную палату, и медсестры стали приходить к нему на процедуры только в бронежилетах и касках. Для проведения же самой операции саперы доставили в госпиталь защитные костюмы, совершенно, кстати, секретные: шлем с непробиваемым стеклом, облачение из металлических пластин, защита ног. Неясно было, как обезопасить кисти рук, ведь не станешь же делать тонкую хирургическую операцию в свинцовых перчатках! В итоге сошлись на привычных резиновых. Ещё приготовили специальный контейнер, обложенный внутри мешочками с песком, - в него следовало бережно положить изъятую гранату. ⠀ Что касается плана операции, то вариантов было немного. Первый, безопасный: вырезать гранату вместе с частью мышечной массы. Но тогда солдат навсегда бы остался инвалидом. И второй: через надрез добраться до гранаты, взять её специальным зажимом и аккуратно извлечь из тела. Решили остановиться на втором. ⠀ Спустя пять дней к операции всё было готово. «Оперировали в перевязочной, - вспоминал Воробьёв. - Облачились в эти тяжеленные скафандры: я, Дорохин, анестезиолог Володя Моисейкин. Операционная сестра приготовила инструменты, медикаменты, всё, что могло потребоваться, и затем вышла. Анестезиолог поставил капельницу с наркозом и тоже удалился, перешёл на балкон и наблюдал дальнейшее сквозь пуленепробиваемое лобовое стекло от боевого вертолета «Ми-24». ... Мы остались вдвоём. Вернее, втроём - с пациентом на операционном столе с неразорвавшейся гранатой внутри». Дело происходило 15 августа 1986 года. Кондиционеров тогда в госпитале не было. Температура что за окном, что в помещении выше сорока градусов, а врачи в железных латах. Пот заливает глаза... Воробьёв сделал первый надрез в месте, заранее помеченном йодом, - как раз над контурами гранаты. А Дорохин развёл края раны крючками. Теперь предстояло самое сложное и опасное - извлечь боеприпас из тела и погрузить в контейнер. Погрузить, согласно плану операции, - вместе с захватом, тем самым, который по воробьёвским чертежам изготовили на заводе. Так было безопаснее. «Но тут я пошёл на явное нарушение, - спустя годы признавался Воробьёв. - Мне стало жаль терять этот инструмент - единственный в своём роде. Поэтому я осторожно извлек гранату, положил её на мешки с песком, а захват оставил себе. С тех пор он хранится в нашем пограничном музее». ⠀ Первый этап операции прошёл безукоризненно. После чего солдата перевезли в обычную операционную, где бригада хирургов и сестёр завершила начатое. А сапёры отнесли носилки с контейнером в ближайший карьер, где вскоре прогремел взрыв. ⠀ Начальник медицинского управления, получив доклад, сказал Воробьёву: «Хоть у нас сейчас и сухой закон, но я приказываю тебе немедленно налить стакан водки и залпом выпить». Ещё один приказ пришёл от командования - о награждении орденом Красного Знамени. Орденами были награждены также ассистент и анестезиолог. Медсестер отметили медалями. Виталий Грабовенко около месяца пролежал на госпитальной койке, а выписавшись, опять попросился в Афганистан. Но ему отказали: «хватит, Грабовенко, испытывать судьбу». И он вернулся домой на Украину - с орденом Красной Звезды. Сам он назвал день операции своим вторым Днём рождения, хотя это не просто метафора. На самом деле в тот день, когда проводилась операция, парню исполнялось 20 лет. ⠀ О невероятной операции, которая произошла в Душанбе, наперебой писали газеты. А специалистов интересовал главный вопрос: как же всё-таки оказался боеприпас от гранатомета «Пламя» в теле солдата-пограничника? Расследование установило следующее. Пуля при моджахедском обстреле пробила цинк, в котором хранились гранаты, угодила прямиком в капсюль, тот сдетонировал, граната вылетела из ящика, ударилась об автоматные рожки в разгрузке солдата и затем, не взорвавшись, прошла по краю реберной дуги под мышцы грудной клетки и остановилась в области ключицы. Звучало не слишком правдоподобно, но другой официальной версии не было и нет. Да ведь, известное дело, на войне и не такое бывает... ⠀ До начала 2000-х годов доктор Воробьёв поддерживал связь со спасённым солдатом. Последний раз они виделись в Киеве в 2003 году, когда обоих пригласили на запись телевизионной программы. А через две недели Юрий Алексеевич получил телеграмму от жены Виталия: тот трагически погиб. Попал под машину... Юрий Воробьёв до сих пор работает по своей специальности - он хирург в госпитале, где лечат пограничников. Полковник, заслуженный пограничник и заслуженный врач Российской Федерации.

«КАК ТЫ МОГЛА?!.» Я-то? Да из командировки возвращаюсь. И вот, брат ты мой, случилась со мной там такая история. Даже и не знаю, с чего начать. В общем, познакомился я там в гостинице с одним мужиком. И как-то вечерком в буфете зашел у нас с ним разговор про то, как жены командировочных ведут себя дома, когда мужей нет. Этот мужик и говорит мне, что все они изменяют своим мужьям. Говорит, вся мировая литература, весь фольклор свидетельствуют об этом. А я говорю – нет, не все. Моя вот не изменяет. Вот уже двадцать лет по командировкам мотаюсь, и ни разу Любонька не дала мне повод усомниться. А Василий этот и говорит, что знает верный способ, как заставить жену признаться в измене. Скинь, говорит, ей эсемеску со словами: «Я все знаю! Как ты могла?!». И тогда, говорит, очень много интересного узнаешь. Я, конечно, посмеялся. Уж очень эта разводка похожа на тот анекдот, в котором мужик, возвращающийся из командировки и желающий узнать, изменяла ли ему жена в его отсутствие, здоровается с бабками на скамейке у его подъезда с такими словами: «Ну, здрасьте, старые шалавы!» А они ему в ответ: «Это мы-то шалавы?...» Знаешь такой анекдот, да? Так вот, это не про меня и не про мою Любоньку. Так я этому чудаку и сказал. Но потом, слышь ты, когда мы разошлись по своим номерам, черт меня дернул все же набрать ту самую эсемеску Думаю, если что, извинюсь. Зато уж буду точно знать, относится ли моя Любонька к большинству тех жен, про которых и сочиняют эти поганые анекдоты. Ну, отправил я эти коварные слова: «Я все знаю! Как ты могла?» И еще от себя добавил «Уже не твой Коля». И только уселся перед телевизором - как раз хоккей начинался, звонит мне Любонька моя, Любаша… Любка, одним словом. А голос такой виноватый-виноватый. - Коленька, милый, я не хотела! – лепечет. Ага, подействовала, значит, все-таки эта самая коварная эсемеска, врасплох застала неверную жену! Кто ж такой головастый придумал ее? - Если бы не хотела, не дала бы! – рублю я в ответ. Чего уж тут теперь миндальничать, если сходу призналась, так ведь? - Да как же не дать, как не дать! – плачет жена в трубку. – Это же твой лучший друг был, Юрка Бамбетов. - А-а, так это Юрка был? Ну, все, приеду, убью обоих! Это как же он тебя смог уговорить, такую стойкую, а? – кричу я и начинаю грызть трубку. - Да сидел, соловьем заливался! Уж так упрашивал, так упрашивал! Говорил, что вы друзья - не разлей вода, и что если бы ты пришел к ним, тоже бы ни в чем отказа не знал, - продолжает, сморкаясь, исповедоваться мне жена. - Ну, я и поверила ему… - Ах вы, поганцы! Ну, и как вы это сделали? Где? Хоть не в нашей спальне? Если в спальне, то приеду и убью вас с особой жестокостью, и любой суд меня оправдает! – рычу я в уже наполовину изгрызенную трубку. - Ну почему в спальне-то, Коленька? – вдруг говорит жена. – В кладовке. - Где, где? - Да в кладовке же! - Ах вы, извращенцы! – заплакал я в бессильной злобе. – Почему вы именно в кладовку-то пошли? - Так туда и пошли, где ты свои инструменты держишь, - сухо так говорит мне жена. – Юрка дрель твою попросил на воскресенье. А ты что подумал, козел? И бросила трубку. И больше на мои звонки не отвечала. Вот еду домой и не знаю, как загладить свою вину перед своей замечательной женушкой. Как мне лучше это сделать, не подкажешь, а? Марат ВАЛЕЕВ.