Движение "ЗА ЖИЗНЬ"

Кто и как становится женой священника в России? Многие до сих пор думают, что будущая матушка - это или очень церковная девушка из правильной семьи, которую чуть ли не с детства готовят к этой роли, либо случайная женщина, которая просто «вышла за батюшку». На деле все, конечно, сложнее. В русском православии жена священника - не просто женщина, на которой он женат. Ее биография влияет на его церковную судьбу. Ее прошлое, ее репутация, ее устойчивость, ее способность жить внутри постоянной публичности, ожиданий, чужих проекций и церковных правил - все это имеет важное значение. Ошибка здесь обходится дороже, чем в обычном браке, потому что этот брак сразу перестает быть только личным делом. Стать женой священника - значит войти в систему, где от женщины ждут очень многого: устойчивости, репутационной аккуратности, способности жить под взглядом других людей, терпеть давление, не рассыпаться от чужих ожиданий и при этом оставаться живым человеком, а не церковной функцией. Чаще всего будущие матушки знакомятся с будущими священниками там же, где вообще пересекаются церковные люди: в храме, на службах, в семинарской и околоцерковной среде, через общих знакомых, друзей, родителей, иногда через духовника. Бывают и совсем обычные сценарии - учеба, поездки, мероприятия, случайные встречи. Обычно это не «охота на семинариста», а самая обычная сеть церковных знакомств, просто внутри более тесной среды. Начинать стоит не с мечты о статусе матушки, а с вопроса к себе: мне правда близка церковная жизнь как образ жизни или меня привлекает сама фигура священника и красивые картинки в соцсетях? Тебе нужен живой человек со служением, приходом, нагрузкой и церковными ограничениями - или тебе нужен красивый православный сюжет о себе? Если второе, лучше остановиться сразу. Надо понимать и еще одну вещь: священник не сам выбирает, где ему служить. А значит, и жена священника не может строить жизнь так, будто все будет идти по ее плану. Супруга могут направить туда, куда нужно Церкви. А значит, в любой момент может измениться и вся твоя жизнь: город (или село), приход, быт, круг общения, нагрузка, даже само ощущение дома. Поэтому брак со священником - это жизнь, в которой устойчивость приходится искать не во внешних обстоятельствах, а внутри себя. А вот если вам понравился батюшка в храме, это почти всегда история без продолжения: он уже либо женат, либо монах. Женятся в православии до священного сана, не после.

Сердце блудницы. Рассказ основан на реальных событиях Отец Евгений не был святым. Он был просто человеком. И, как и все люди, он совершал ошибки и поступки, за которые ему было стыдно. Но он старался, очень старался быть хорошим священником. И, поверьте, у него это получалось. Уж я-то знаю. – Но, знаешь, хорошо, что есть память, – говорил он. – Ты уже признал, покаялся, встал, отряхнулся, а все равно перед глазами встают картинки из прошлого. Где ты был неправ, струсил, смалодушничал, мимо горя чужого прошёл. Да что там – свиньей был. Это нужно, это полезно вспоминать. Чтобы опять совесть кольнула и никогда уже не повторять… Верку не забуду никогда… Молодой я тогда был, дурной. … Давно это было. В том маленьком городке многие ее называли Верка-потаскуха. Отца у неё не было, мать-пьяница то и дело меняла таких же пьяных кавалеров. В итоге кто-то из них ударил ее бутылкой по голове. И умерла Анджела – так звали мать. Верка осталась с бабушкой. Еще со школы пошла она по кривой дорожке. Сначала спала с какими-то похотливыми сальными мужиками за ужин в дешёвом кафе, потом – за шмотки. Иногда и деньжат могли ей подкинуть. Нет, была у неё и нормальная работа – на рынке торговала мясом. Но все знали, что и другое продать она может. Когда Верке было восемнадцать, умерла бабушка. Не выдержало сердце, изболевшееся сначала за дочь, потом за внучку. И осталась она одна. *** А потом забеременела. От кого – сама сказать не могла. – Рассказывала мне Верка, что тогда это известие о беременности как молнией ее ударило, – вспоминал отец Евгений. – Ведь спала она со всеми подряд не от жизни хорошей. Что мать ее делала, то и она. От осинки не родятся апельсинки. Только не пила, в отличие от матери. До тошноты насмотрелась на попойки. А ещё хотела от одиночества убежать. Только не знала, как. Не научили ее. Ни о каком аборте даже не думала. Хотя врачи сразу сказали: «Тебе-то зачем?» И заниматься Веркой особо не хотели, брезговали. Но все равно ей было, что они там говорят. На обследования не ходила. Думала о том, что наконец-то закончится ее одиночество, будет любить этого ребёночка, и он ее будет любить. И станет теперь у неё в жизни всё по-другому. Не как у них с матерью. Странно, да? Но ведь даже «потаскухам» нужна любовь. Блудницам последним. Она всем нужна. И ведь, Лен, подумай, что-то внутри у неё было чистое, настоящее, раз малыша оставила. Мы, люди, ведь оболочку только видим… А сердце видит Господь. … Но тогда, в начале истории, этого никто не знал. И в один из дней завалилась к ним в храм пьяная в драбадан Верка. Она то рыдала, размазывая по опухшему лицу дешевую тушь, то заходилась каким-то зловещим сумасшедшим хохотом. И толкала перед собой коляску, в которой лежал ее, наверное, уже трёхмесячный малыш. «Верка-потаскуха», – прошелестел по храму испуганный старушечий шёпот. Кто-то побежал за сторожем – вывести девку побыстрее. Стыд-то какой. Блудница бесстыжая в Доме Божием. Кто-то попытался оттеснить ее к выходу. Там и наткнулся на них отец Евгений. Молодой батюшка был не в духе. Дома болела дочь, нервничала матушка, они сильно поругались. А тут ещё крестины, и он опаздывает. И Верку-патаскуху ещё нелегкая принесла. Да, он знал, кто это. Зачем Вера тогда пришла впервые в храм, она и сама не понимала. Наверное, потому что не куда было идти. Она почти ничего не говорила и все так же то смеялась, то плакала. И заглядывала отцу Евгению в глаза, как будто ждала чего-то, что хоть немного облегчит ее невыносимую боль. А болеть было чему. – Я смотрел тогда на ее ребёнка, – вспоминал батюшка, – и чувствовал, что у меня волосы становятся дыбом. Это был настоящий уродец. Какая-то бесформенная голова, всё как будто не на своих местах. Вера сказала, что он ещё и слепой. «Почему? – спрашивала она меня заплетающимся языком. И перегаром от неё разило противно так. – Делать-то что?» Отец Евгений замолчал и несколько раз вытер ладонью лицо. Как будто хотел смыть навязчивое воспоминание. Но оно не уходило. – А я… – опять заговорил он и схватился за голову. – Знаешь, что сделал тогда я? Я же знал про ее похождения, городок-то маленький. Я сказал: «А что ты хотела? Всю жизнь грешила, теперь всю жизнь терпи!!!! Пойди проспись сначала, потом поговорим». И пошёл по своим делам. Понимаешь, Лена?! По своим делам пошёл! Мимо прошёл… – А разве не так? Разве не за грех? – спросила я. – Так или не так, знает только Господь! … Вера тогда молча повернулась и, шатаясь, пошла прочь со своей коляской. Тяжело, медленно, как будто придавленная бетонной плитой. Это была какая-то чёрная безысходность. Она шла в пустоту. А сзади шипела какая-то бабушка: «Ишь, удумала! Пьяная приперлась. И хохочет ещё…» Сторож Степан шёл за Веркой по пятам. Как будто боялся, что она вернётся. И гнала, гнала ее какая-то волна прочь от храма. Да что там от храма – из жизни. Нет ей места в жизни этой. Нет! Отец Евгений обернулся и посмотрел ей в след. Вроде бы всё правильно сказал, но жгло всё внутри. «Не вернётся ведь, – шептало сердце. – Ну, значит, не нужен ей Бог. Ладно, пора крестить». – Я ни бабушке той шипящей ничего тогда не сказал, ни Степану, Лен, – почти простонал отец Евгений. – Почему? Да не до того мне было. Чиновник большой сына крестил. Спонсор. Опаздывать нельзя. *** Ночью отцу Евгению не спалось. Он ворочался в кровати, вставал, уходил на кухню, возвращался… – Ты чего не спишь-то? – сонно пробормотала матушка его Ирина. Он рассказал. Она помолчала, встала, вскипятила чайник и долго они сидели тогда на кухне. Вспоминали, как «залетела» без мужа двоюродная сестра матушки. И как ни уговаривали они ее, сделала аборт. А ведь и деньги были, и работа. Как бросила в роддоме дочь с гидроцефалией их знакомая. «Я не буду матерью инвалидки!» – сказала она тогда. И муж хороший, и дом полная чаша, и всё равно. – А девочка эта, блудница, на самое дно опустившаяся, и родила, и не бросила. Не оправдываю ее, но посмотри – сердце-то любящее, чистое. Ты ж говоришь, больной очень ребёночек. Понятно, что больно ей, страшно. Вот и пьёт. А ты ей про грех и расплату. Про «проспись»… Согреть ее надо было сначала, обнять, пожалеть, поплакать вместе с ней. Она же за этим пришла. За соломинку хваталась. А там, глядишь… Эх, батюшка… Ладно, идём спать, тебе рано служить… *** Утром отец Евгений пришёл в храм задолго до службы. Там уже была Лидия Ивановна – одна из старейших прихожанок. Она почти всегда была в храме. Уходила позже всех, приходила раньше. А иногда и ночевать оставалась – в строительном вагончике. Нечего ей было дома делать, после того как потеряла одного за одним сына и мужа. И сама еле выжила. Спас ее тогда отец Евгений. Но это уже другая история. – Лидия Ивановна, здравствуйте! Вы Верку знаете? Ну эту… – Благословите, батюшка. Да кто ж ее не знает! – А где она живет, знаете? – Где живет, не знаю, но сейчас спит она у меня дома с Мишуткой своим-бедолажкой. Я и питание ему купила. – Как это?.. Вчера, вослед уходящей Верке смотрел, задумавшись, не только отец Евгений. Смотрела и Лидия Ивановна. Услышала она случайно их разговор и пошла следом за еле волочащей ноги женщиной с ее коляской. – Вера, Вера, постой! Верка остановилась и зло посмотрела на неё мутными глазами. – Что, тоже про грехи? Сама знаю… Лидия Ивановна помолчала, а потом обняла эту пахнущую водкой молодую женщину и начала гладить по голове. Как когда-то своего сына. Верка сначала пыталась вырваться, а потом обмякла и прижалась к Лидии Ивановне. Как мечтала всегда прижаться к матери, но не обнимала та ее. И разрыдалась. И рыдала, рыдала. Как ребёнок. – Он, он-то за что страдает? Это из-за меня, да? Из-за меня? Я же хотела всё по-другому. Жизнь изменить хотела, счастливым его сделать. Любить. А он вон какой, Мишутка мой. Врачи говорят, долго не протянет. Ест из шприца. Не видит. Лицо вон, как через мясорубку… – Ты уже изменила жизнь, девочка, – прошептала Лидия Ивановна. – Ты просто сама ещё не понимаешь. И люби его, люби. Ему это нужно. И тебе тоже. «Девочка»… Так Верку не называла даже мать. А потом все только и звали потаскухой. Она плакала и плакала… И как будто легче ей становилось. Лидия Ивановна позвала Веру к себе. «Чайку попьём, отдохнёшь, помоешься». Чувствовала старая женщина, сама пережившая нечеловеческое горе, что, отпусти она ее сейчас, она не только не вернётся в храм, но произойдёт что-то страшное. *** … Лидия Ивановна тихонько закрыла за собой дверь. Отец Евгений сел рядом с Веркой на кровать. – Прости меня, Вера, – не то я вчера сказал, не о том, – долетели до неё тихие слова батюшки. Вера рассказывала ему, как родила, услышала тихий писк и как будто солнце для неё взошло. «Всё, всё будет теперь хорошо!» – думала она. А потом были слова врачей про то, что урод, что смертник, кто-то даже про «неведому зверушку» сказал. И даже показывать ей сына не хотели. Никому и в голову не могло прийти, что «потаскуха» такого ребенка-урода не бросит. Рассказывала, как в реанимацию к нему рвалась, а ее не пускали: «Иди уже домой. Родила нам тут…». Как ничего не говорили – почему такой. «Шляться надо было меньше», – и всё. – Мне страшно на него было смотреть, больно. Непонятно, как жить. Но бросить-то как?! Живое же… Уж какой есть. Сама виновата. Из роддома врачи провожали ее молчанием. – Надо же… Кто бы мог подумать, – сказала вдруг старенькая акушерка. – Тут здоровых бросают. А эта… Рассказывала Вера, как дома пила с горя. Впервые в жизни. В себя приходила, только когда Мишутка от голода кричал. Молоко у неё пропало, и она давала ему дешёвую смесь. Сил сосать у него не было, и она кормила его из шприца, как научили в роддоме. Он срыгивал, а она опять кормила. И так часами. Как гулять с ним не выходила, людей боялась. Как из окна с сыном чуть не выбросилась. Жить-то как и на что? Но что-то остановило ее. *** – А я, Лен, сидел, слушал всё это, и мне казалось, что я прикоснулся к чуду, – говорил отец Евгений. – Вот грешница передо мной, видавшая виды, прожжённая, всеми презираемая. Нами – такими чистыми, порядочными. А ведь шелуха всё это, случайное, наносное. Под этой грязью – сердце, светлое, доброе. Смелое сердце. Которое не побоялось ношу такую на себя взвалить. Ни на секунду ведь не задумалась она аборт сделать или бросить своего Мишутку. А ведь никто от неё не ожидал. Как же мы ошибаемся в людях, Лен. Как ошибаемся! Это так страшно! Душа какая у неё! Больная, а живая, любящая! И я со своим: «Нагрешила…». Ох, Господи! «Сначала полюби, а потом учи» А ещё вспоминал отец Евгений слова своего старенького духовника из Лавры: «Сначала полюби, образ Божий в человеке увидь, а потом учи! Слышишь, сынок! Полюби! Самого последнего грешника! Тогда сердце тебе правильные слова подскажет, не казённые. Мы же, священники, иногда что-то умное, духовное скажем и пошли своей дорогой. Дела, требы. А боль и горе человека не видим. Прошли мимо этой боли и забыли. И пропал человек. Окаменела душа. А ведь он к нам как ко Христу пришёл. Всегда помни об этом! Не дай Бог мимо горя пройти, оттолкнуть. Не дай Бог!» *** На следующий день несколько женщин из храма отца Евгения убирали в Веркиной захламлённой квартире. Рассказал он им всё. Кто-то принёс старенькую детскую кроватку, белье, ползуночки. Матушка Ирина отдала коляску. Скинулись на памперсы, на питание. Медсестра Валентина Петровна, прихожанка, через день заходила проведать Мишутку. Девчонки с клироса забегали с ним погулять. Верка сначала все больше лежала и плакала. А потом начала в себя приходить. Подолгу на руках с сыном сидела, что-то говорила ему. Целовала в невидящие глазки, в изуродованное лицо. Ловила мимолётную его улыбку. И страшно ей было, и хорошо. Что-то незнакомое, горячее подкатывало к горлу и заставляло биться сердце. Она, наконец, была нужна. И был тот, кого она любила. – Да, любовь всем нужна, – повторил отец Евгений. … Мишутка умер в десять месяцев. Рано утром. Так же у Верки на руках. Когда в обед зашла к ним Валентина Петровна, она все так и сидела с ним. Что-то бормотала и целовала, целовала. В глазки, в носик. Еле забрали у неё маленькое тельце. Хоронил мальчика приход. Верку увезла скорая. Подумали все, что сошла она с ума. – Но ничего, через месяц выкарабкалась, – рассказывал отец Евгений. Мы ее сначала у себя с матушкой поселили. Все равно боялись, что сделает с собой что-то. В храм с собой за ручку водили. Одну не оставляли. А потом она домой ушла. На рынок свой вернулась. Но в церковь приходила, в трапезной помогала. На могилку каждый день бегала. К тому, кому она была нужна. И кто ей был нужен. Иногда срывалась, пила. Много всего было за это время. Больше десяти лет прошло. Долго рассказывать. – А сейчас она как? Посмотреть бы на неё. – Так ты же ее видела. – Я? – Помнишь, в прошлом году к отцу Димитрию в село на храмовым праздник ездили? Она же тебя своими варениками угощала… Что глаза-то вытаращила? Верка это была. … Я вспомнила ту женщину. Полную, красивую, тихую. Мирную. Да, она была именно мирной. Рядом с ней было тепло. Отец Димитрий тогда хвалился, что Вера – их храмовый повар и лучше во всей епархии не найти. Мужа ее вспомнила, тоже тихого, молчаливого. Вроде Игорем звали. Он староста в храме. И трое пацанов у них. – Это его дети. Он вдовец. Как-то заехал к нам на приход и приглянулась ему Верка. Она долго поверить не могла. Грязной себя считала, потаскухой. Да и люди шептали ему: «Ты что, она же…». Но упрямый он, не слушал никого. Теперь вот семья. Молчун он, тихий, но не дай Бог кому косо на жену взглянуть. Да и не смотрит никто. Забыли все давно. Только я вот помню. И стыдно мне, и больно. Прошёл я тогда мимо Веркиного горя. И если бы не Лидия Ивановна, что было бы? Страшно, Лен! Страшно! Как же легко погубить человека. Просто пройдя мимо. А у него же тоже душа, у самого пропащего грешника. Увидеть ее надо – душу эту. Легко погубить, да. Но и спасти легко. Как Лидия Ивановна. Просто согреть. Поплакать вместе. Не на шелуху смотреть, а на сердце. Не побояться испачкаться. Сердцем сердца коснуться. Полюбить. Любовь меняет всё. Жизнь, мир, судьбы. Она всё может. Главное – не оттолкнуть! ЕЛЕНА КУЧЕРЕНКО.

Муж должен всегда вставать на защиту жены перед матерью, отцом, братьями, кем угодно, потому что жена – это есть продолжение его, вторая половина, это есть святыня, дарованная Богом в таинстве брака; вместе же они домашняя Церковь, сосуд благодати Божией. Но к сожалению, часто муж ведет себя неправильно. Очень часто и родители бывают неразумны, потому что они к своему ребеночку пристрастны. Хотя у сына давно усы выросли, папа с мамой всё думают, что он принадлежит им, хотя он давно уже не им принадлежит, а жене. И когда люди это не понимают и следуют тем мыслям, которые вкладывает дьявол, тогда начинается разрушение семьи. Протоиерей Димитрий Смирнов

чёные доказали: самое сложное физическое испытание для человеческого организма – это не ультрамарафон. Это беременность. За девять месяцев тело женщины проходит трансформацию, которую сложно с чем-то сравнить. Сердце увеличивается и перекачивает до 50% больше крови. Лёгкие работают в условиях уменьшенного объёма — внутренние органы смещаются, и дышать становится тяжелее. Мозг буквально меняется — формируются новые нейронные связи, которые могут сохраняться годами, чтобы лучше чувствовать, понимать и защищать своего ребёнка. В третьем триместре сон становится отрывочным, как при хронической бессоннице. А ещё организм создаёт новый орган – плаценту. И она потребляет больше энергии, чем мозг. Это не просто «особый период». Это колоссальная физическая работа, выполняемая телом. И одновременно женщинам часто говорят: «Не жалуйся», «Наслаждайся каждым мгновением», «Все через это проходили». Но беременность – это не только о нежности и ожидании. Это о выносливости, силе, боли, бессонных ночах ещё до рождения ребёнка. Мир привык романтизировать это состояние. Правда, это один из самых сложных процессов, на который способен человеческий организм. И мы никогда не должны воспринимать это как нечто само собой разумеющееся. Уважение к материнству начинается с признания того, какую невероятную работу совершает женское тело. #беременнаяужемама #подарижизнь

Иерей Феодор Лукьянов: Закрытие роддомов в России – это варварство, которое бьёт по самым уязвимым – по матерям и новорождённым, особенно в сельской местности. Сокращение родовспомогательных учреждений под видом "оптимизации" снижает доступность помощи там, где она нужна больше всего. Именно поэтому с 2016 года в сельской местности фиксируется самое большое количество медицинских осложнений при родах – там просто нет нормальной акушерской службы. Это не вопрос экономической целесообразности, это вопрос жизни. Напомню о трагедии в Новокузнецке: в январе в роддоме №1 умерли 9 новорождённых. Учреждение закрыли только после гибели детей, когда порог заболеваемости респираторной инфекцией был превышен. Главный врач отстранён, Следственный комитет расследует уголовное дело о причинении смерти по неосторожности и халатности. Роженицы сообщали о вопиющих нарушениях санитарных норм и правил оказания помощи. Всё это ставит под сомнение "своевременность" принятия мер по "оптимизации" роддомов. Мы призываем не закрывать роддома, а перепрофилировать их в центры защиты материнства и детства – учреждения, где женщины смогут подготовиться к рождению детей и пройти реабилитацию после родов. Это не просто медицинские объекты, это стратегический резерв, который потребуется стране, когда закончится демографическая яма. Их сохранение – это залог нашего демографического и ценностного выживания. Закрытие роддомов, говоря прямо, – непосредственный удар по военной (!) безопасности России. Ведь если не будут рождаться дети, а матери вследствие осложнений, полученных из-за недоступности медицинской помощи, не смогут родить второго, третьего и последующих детей, то через 50 лет некому будет защищать страну. Дело за Министерством здравоохранения. Сохранение роддомов – это как раз о здравоохранении. И о здравом смысле.

Соло-материнство Российские психологи и демографы фиксируют рост так называемого «соло-материнства» – когда женщина осознанно рожает вне брака, для себя. Специалисты ИСЭПН ФНИСЦ РАН пишут о дальнейшем разделении супружеской и родительской функций семьи и называют это отражением социально-экономических изменений постиндустриального общества. Мы называем это отражением человекоцентричности. Ребёнок изначально лишён отца не потому, что случилась беда, а потому что не нашлось идеального партнёра или «часики тикают». При этом отсутствие отца называют, как и аборты, осознанным выбором. Ребёнок должен рождаться и расти в любви отца и матери, а не становиться проектом одинокой женщины.

В Калининграде две частные клиники отказались от 49 абортов после разговора с председателем регионального Союза православных женщин Светланой Лариной. Врачам объяснили положения закона о защите от склонения к абортам и просто напомнили, что на другой чаше весов живые дети. Владельцев клиник никто не принуждал силой. Совесть оказалась громче шелеста купюр. Закон о запрете склонения к абортам действует в регионе с 2023 года, но сорок девять спасённых жизней появились только сейчас. Когда человек вышел за ограду храма, по-человечески поговорил с врачами и они услышали.

Женщина должна быть смиренна, она должна быть тиха, воспитана, прекрасна, должна иметь открытое, доброе, любящее сердце, она должна быть участлива, трудолюбива, она должна любить свой дом, свою семью, она должна сделать всё для воспитания своих детей. А мужчина? Мужчина должен быть умён, благороден, щедр, силён, не жаден и готов каждую секунду своей жизни отдать за жизнь женщины, которую он избрал своей женой. Вот это самые лучшие отношения. ___🍃🌸🍃 Протоиерей Димитрий Смирнов

Доброе утро💕 Отношение детей к животным формируется под влиянием семейного воспитания, опыта общения, образовательных методов и примеров взрослых. Оно играет важную роль в развитии эмпатии, ответственности и гуманности.

Иногда, для того, чтобы начать новый этап жизни, или перестать лить слёзы о непроходящей горечи, нужно просто убраться в доме, заварить свежий чай, или чашечку ароматного кофе, испечь пирог, и помыть голову, в самом прямом смысле очистив её от плохих мыслей. А потом сесть в тишине и чистоте. Налить в чашку горячий чай. Отрезать щедрый ломоть пирога. С наслаждением отведать того и другого. И принять одно очень важное решение: никогда не предавать собственную жизнь! Никогда. Чего бы там ни вышло. Как бы ни пригнуло к земле. Кто бы от нас ни ушёл. Кто бы ни обидел. А потом раз и навсегда пообещать себе быть только с теми, кто нас не ломает, и не унижает. Не ходить туда, где нам нечего делать. Не проситься в ту жизнь, в которую не позвали. Не спасать тех, кто об этом не просил. Не верить тем, кто состоит из обещаний. Ничего не ждать оттуда, откуда никогда ничего не приходило. Не удерживать ни стремительно убегающих, ни вяло отползающих. И просто не жить так, чтобы самим было стыдно за свою жизнь, в которой мы предали самих себя. Как сделаете - доешьте пирог, допейте чай, и - отправляйтесь жить по-новому. Это просто, пусть сейчас вам так и не кажется. ᅠ Лиля Град.