Жизнь на кончике пера

Навигация 2. Часть 5 присутствует мат [Юрий Линна]

Каждому своё счастье На танцах было весело, но душно в зале небольшого клуба на окраине провинциального городка, куда ходили в основном парни-студенты индустриального техникума и девушки медицинского училища. Тут и познакомился Саша с Аней. С первой встречи он стал за ней ухаживать и старался никого из конкурентов не подпускать к симпатичной синеглазой девушке.

Лебеда - не беда, полынь - судьба 61. Свадьба прошла как обычно: с обильной выпивкой, веселыми песнями и плясками, шутками, от которых краснели девки. Вера была в белом платье, которое она приготовила давно, еще перед Новым годом, в фате, что, конечно, не было не замечено: Дуська, как всегда, не могла обойти это: - Ой, бабы, буду выходить замуж, обязательно надену фату! А чего? Поживу с мужиком с полгода, а потом надену фату! Раиса пыталась одернуть ее, но Евдокия, выпив водочки, продолжала: - Скоро все: и девки, и не девки - будут фату надевать! Вера сидела, опустив глаза. Крестная говорила ей, чтобы она просто накинула на голову белый газовый шарф, но она хотела фату! Мечтала, можно сказать, с детства. Свекровь тоже поджала губы, когда увидела фату, но ничего не сказала. Николай сидел в новом коричневом костюме, в рубашке с отложным воротником, с белым цветком на лацкане пиджака. Его лицо выражало полное безразличие ко всему, что происходило вокруг. Он был уже пьян, так как начал отмечать это событие с утра. В сельсовет пришлось ехать на линейке, потому что идти пешком было нельзя: вчера прошел дождь, и чернозем, приготовившийся уже к весне, жадно впитывал воду, становясь непроходимым. Лошадям прицепили в гривы цветы, Борис Пашков с цветком на баяне уселся рядом с женихом, и они поехали. В сельсовете, перед кабинетом председателя, Манька Ткачева, подружка невесты помогла Вере снять пальто, глубокие галоши, Вера надела туфли. Николай в это время стоял на крыльце, курил с дружком жениха Женькой. Манька позвала его, и они вошли. Вера очень волновалась, крепко держала Николая под руку. Выслушав председателя, ответив на его вопросы, они расписались в книге, которую поднесла Катя, председатель вручил Николаю свидетельство о браке, которое он сразу засунул в карман пиджака, и новобрачные поехали к свадебному столу. Ульяна, услышав гармошку, вышла с Василием встречать молодых. Хотя жить они не собирались с матерью, все-таки свекровь должна встречать невестку, решила она. Во дворе собрались гости, ребятишки приготовились собирать сладости и монетки, которыми будут осыпать молодых. Женщины с мисками, в которых была пшеница вперемежку с конфетами и мелочью, стали осыпать молодых. Вера видела это не один раз и всегда думала о том, как она будет идти под этим дождем хлеба, сладостей и денег. Правда, в мечтах это происходило летом, в сухую, жаркую погоду, а не в слякоть. Перед свадьбой, когда Николай и Вера разносили по домам приглашения в виде печеных «шишек», Ульяна переживала, как быть с инженером: вроде бы надо приглашать – все-таки начальство совхозное, но как его пригласишь, ведь он теперь женат на Польке, значит, нужно приглашать и ее. Н это было бы слишком... Поэтому решили его не звать. К концу торжества Николай уже, как говорится, лыка не вязал. В начале застолья он еще держался, послушно поднимался на крики «Горько!», принимал поцелуи Веры. Но скоро это изменилось: когда гости в очередной раз кричали «Горько!», Вера, смущенно улыбаясь, поворачивалась к нему, ожидая поцелуя, а он отмахивался от нее, не поднимая головы. Он порывался что-то сказать, Женька еле удерживал его. Видимо, это было не очень приличное в этой ситуации, поэтому Женька подошел к матери, сказал ей на ухо, и Ульяна поспешила к сыну. Он, увидев мать, стал махать руками в ее сторону: - Уйди! Это ты! Это все ты! - Я, я, - стараясь быть внешне спокойной, отвечала ему Ульяна, - это все я. Пойдем, сынок, отдохнешь! - Коля, что, ошалел от радости? – поддевали его женатые друзья. – Теперь ты в наших рядах! - Коля, я пью за тебя! – поднялся Лешка Махнев, говоря заплетающимся языком. – Я всегда с тобой, Коля! Он не успел выпить, как его усадила не самым ласковым образом Лена, его жена: - Сядь! Гляньте на него: он всегда с ним! Я тебе расскажу, с кем ты. Поставь стакан! Выпьет он! Лешка развел руками, виновато взглянул на друга. А тот, еле стоя на ногах, уходил, крепко поддерживаемый матерью и Женькой, в другую комнату. Вера осталась за столом одна. Через некоторое время к ней подошла свекровь и сухим голосом негромко произнесла: - И долго ты будешь сидеть тут одна? Там мужику ее плохо, а она тут красуется! Вера с недоумением смотрела на нее. Она думала, что Николай все же выйдет сюда, пока еще гости не расходятся, а оказывается, что она должна идти к нему. Вскоре свадьба уже гудела без жениха и невесты. Пелагея иногда слышала звуки баяна, крики и песни с другого конца села, знала, что это свадьба у Николая, и настроение ее было непонятным ей самой. Она совершенно не жалела, что согласилась стать женой Андрея, но все-таки с неприязнью думала о Верке, представляя, как Николай ласкает ее ночью. Вечером пришел Андрей, спросил, как они провели день, все ли хорошо. Он понимал, что сегодня у Пелагеи не самый лучший день. Но по виду жены нельзя было сказать, что ее что-то расстроило. Она стала рассказывать, как вел себя днем Ванюшка, как дела у Толика в школе. Лида и Шура помогали ей лепить вареники. Это было заметно по их виду. Вечером Андрей рассказал, что уже договорился с директором, что тот даст ему небольшой отпуск летом, чтобы Андрей мог обустроить двор, построить все, что необходимо. - А то нам скоро придется платить за квартирантку, что стоит в сарае соседей, - шутил он. Ночью Пелагея, лежа на руке мужа, спросила тихо: - Андрюша, вы с женой жили хорошо? Андрей ответил не сразу. Пелагея поняла, что зацепила очень больное, и пожалела, что спросила об этом. Она уже хотела перевести разговор на другое, но Андрей сказал: - Хорошо. Мы с Ириной жили хорошо. Сейчас Сереже было бы двадцать, летом – двадцать один. А Маше – восемнадцать. А Ирине – сорок... - А ты не искал их? - Как же не искал? Все эти годы я ищу их. Первые пять лет надеялся после каждого письма получить ответ с их адресом, но он не приходил. Потом писал скорее по инерции – туда, куда еще не писал. - И не женился поэтому? - И не женился, потому что ждал их. А когда увидел твоих детей, так захотелось в семью, даже голова закружилась. Толик и Лидочка так напомнили моих... - Так ты из-за них... Пелагея приподнялась на локте. - Конечно, нет, - успокоил ее Андрей. – Я сразу тебя заметил, как появился здесь, но ты была занята. А потом Иван Иванович мне о тебе рассказал, и я понял, что не хочу тебя потерять. Пелагея подумала, что все могло быть по-другому, если бы Николай... Но значит, так надо! И она любит Андрея. Должна любить! Какое ужасное слово – должна! Нет, не должна – она любит его и очень благодарна ему. Ведь если бы не он, то ее жизнь сейчас была бы совсем другой. И если бы его семья не погибла, тоже было бы все по-другому. Конечно, война – это страшно, это ужасно, но, если бы не она, они никогда не встретились бы... Как все это странно. 62. На следующий день, в воскресенье 8 марта, Пелагея поднялась пораньше, чтоб приготовить праздничный завтрак. С вечера она поставила тесто, ночью вставала, чтоб замесить, и теперь намеревалась испечь пирог с курагой и повидлом да пирожки с творогом. Пелагея любила готовить для семьи, ей очень нравилось смотреть, как уплетают за обе щеки ее дети, хотелось порадовать вкусной едой Андрея. Поставив пирог в духовку, она принялась делать пирожки, которые у нее получались всегда очень вкусными, воздушными. Пшенная каша уже доходила в чугунке на плите, а в сковородке уже шипела тыква. Дети любили пшенную кашу с тыквой, маленькая Лида называла ее солнышком. В окнах занимался рассвет, по дому распространялись аппетитные запахи. Первым проснулся Ванюшка, затребовал свою порцию завтрака. Пелагея взяла его на руки, присела на край кровати, дала грудь. Андрей зашевелился, открыл глаза. - Как пахнет! – проговорил он. – Ты не спала, что ли? - Чего ж не спала? Спала. Только вот хотела побаловать вас в праздник. Ты будешь вставать или еще полежишь? Андрей быстро встал, оделся. Он хотел сделать сюрприз Пелагее, но она, как всегда встала раньше всех. Андрей достал из кармана пиджака коробочку и принес ее в спальню. - Вот, это тебе, с праздником, дорогая жена! Пелагея уложила малыша в кроватку, открыла коробочку и ахнула: в ней лежали часы, маленькие женские часики, на циферблате было написано «Звезда». - Андрюша, зачем ты это? Они ж такие дорогие! Андрей поцеловал жену, сказал: - Это всего-навсего часы. Ты даришь мне гораздо больше. Пирог был готов, Пелагея достала его, румяный, ароматный, он сразу стал украшением стола. На его место в духовку она сразу поставила противень с пирожками. Толик проснулся, разбудил девочек. Андрей пошептался с детьми, и они вышли с подарками для мамы: Лида и Шура с рисунками, а Толик подарил разделочную доску. Конечно, она была не очень хорошо вырезана и отшлифована, но Толик дарил ее с такой гордостью, что Пелагея даже не заметила недостатков. Толик шепнул ей, что это папа помогал ему. Андрей вышел из спальни и подарил девочкам две куклы. Они даже завизжали от радости. Потом был завтрак, во время которого все разом говорили, смеялись, ели пирог, запивали чаем или молоком. Пелагея не могла поверить, что это ее жизнь, она была счастлива! Счастлив был и Андрей – у него была семья и любимая жена! После обеда пошел дождь. Он был тихий, спокойный, совершенно весенний, будто примеривался: пора весне вступать в свои права или стоит повременить. Андрей вышел во двор, подставил под желоб большую металлическую бочку, которую привез из мастерской: стирать в селе предпочитали дождевой водой, потому что в колодцах была жесткая, хотя и вкусная. Ходила вокруг дома и Вера. Она тоже подставляла бочки, накрывшись мешком. Николай еще спал после свадебного застолья. Ульяна, выглянув на улицу, проговорила, что такой хороший дождь, а пропадает зря, бочки стоят пустые. - Верка, - позвала она невестку, - выйди-ка во двор да подставь бочки под сток! - А может, пускай Коля выйдет? – отозвалась Вера, стоя над миской с грязной посудой. – Я посуду мою. - Никуда посуда не денется, а Николая будить – так и дождь кончится. Иди, иди. Вера вытерла руки полотенцем, накинула мешок на голову, надела галоши и вышла во двор. Ну вот и прошла ее первая брачная ночь. Она усмехнулась: лежала, кое-как примостившись на краю кровати, и слушала храп пьяного мужа. Теперь она замужняя женщина, и никто не покажет на нее пальцем, что, мол, спит с мужиком, а сама не замужем. Она хотела бы сфотографироваться с Колей, чтоб она в фате, а он – в костюме... Но фотографа не нашлось. Вера, конечно, не рассчитывала ночевать здесь – она у себя в доме устроила в спальне красивую кровать, застелила ее новым покрывалом, накидки тюлевые на подушки, а на столе и подоконнике – букеты цветов. Искусственных, конечно, но где ж сейчас возьмешь живых? Она не пожалела почти полфлакона любимых духов... Но ничего, сегодня они уйдут в ее дом, и встречаться со свекровью она будет редко. А Колю постепенно приучит к себе, приучит к порядку. Только бы он не вспоминал ту, Пелагею. Ничего, она приложит усилия, и будет в его голове только она. - Верка, ну, ты где? – услышала она голос свекрови. – Вышла и пропала. Поставила? Давай вынесем лавку на погребку – я сама не подниму ее. Вера послушно исполнила приказание свекрови. - А если придут сегодня гости? – спросила она. - Придут – принесем. Да только кто придет в такую погоду? Часам к одиннадцати все-таки пришли несколько мужиков, которым категорически нужно было «подлечиться», пришли Василий с Марусей. К этому времени мать подняла Николая. Крестная Веры пришла тоже – по обычаю нужно было сварить лапшу для второго дня свадьбы. Ульяна была не очень довольна ее приходом, но делать нечего – обычаи нужно исполнять. Она послала мужиков поймать во дворе Веры пару кур и принести. Через час кастрюля куриной лапши была готова. Второй день свадьбы был тихим и спокойным. Только Николай снова напился, весь день не смотрел в сторону жены, а к вечеру снова уснул в доме матери. Замужняя жизнь Веры потекла так, как почти у всех женщин села: хозяйство, работа, муж. Вот только детей пока нет. ... Лето пришло сразу и всерьез. С мая не было дождей, а жара не отпускала даже ночью. Андрей появлялся дома только к ночи – в совхозе началось огромное строительство. Начали строить административное здание, в двух этажах которого предполагалось разместить все службы, усадить все руководство. На ферме устанавливали автопоилки, проводили воду, утепляли корпуса. На току делали навесы для зерна, строили гараж для новых машин. Андрей рассказывал об этом так увлеченно, что Пелагея слушала его внимательно и с интересом. Он похудел, загорел, стал почти черным, но глаза его горели. Дома он тоже работал не покладая рук: построил сарай для телки, небольшой курятник и проложил дорожку от калитки до дома из битых кирпичей. Одним словом, жизнь шла своим чередом. Пелагея уже выносила Ваню на улицу, укладывала его в коляску, которую Андрей привез из города, накрывала от жары и от мух и работала с детьми в огороде. Ванюшка все больше становился похожим на отца. Однажды Пелагея решила идти с ним в магазин. Мальчику шел пятый месяц, и Пелагея устроила его полулежа. Она прошла по улице, не выходя на гравийку – там ездили машины, а вдоль домов росла трава, и идти с коляской было удобнее. Оставлять его на улице Пелагея не решилась и взяла малыша на руки, когда входила в магазин. Конечно, все внимание сразу было обращено на нее. Женщины с интересом и порой бесцеремонно стали разглядывать Ванюшку, громко сообщая о своих наблюдениях: - О, вылитый Николай! - Вот уже Стецко! И хотел бы отказаться, да как откажешься – вылитый портрет! Пелагее было не очень приятно это слышать, но она понимала: раз показала ребенка, этого было не избежать. Некоторые спрашивали ее: - Бабка Ульяна не видела внука? Пелагея отвечала, что у ее сына такой бабушки нет. Но голоса женщин от этого не умолкали.

Семейная тайна Канал Ясный день Николай Степанович любил отцовский дом - бревенчатый, старый, осунувшийся, но такой родной. Это единственное, что осталось от отца, дом, который успел построить собственными руками, как только женился. В этом доме и оставил беременную жену с дочкой, когда ушел на фронт. - Дед, а мы понесем портрет нашего прадеда? – внуки вопросительно посмотрели на Николая. – Все с портретами, а мы хуже что ли? Николай даже прослезился, услышав от Ваньки и Сёмки о портрете прадеда: "Ишь, интересуются, значит неравнодушные ребята выросли", - подумал он. Николай и сам рад пройти по сельской улице с гордо поднятым портретом отца, но фотографии нет. Вообще никакой. Да и погиб Степан Федорович в первые же месяцы войны. Николай уже после его гибели родился, в январе 1942 года. - Некого нести, нет портрета, ни одной фотокарточки не сохранилось. – С сожалением сказал он. Семнадцатилетние Ванька и Сёмка, дети 21-го века, не могли представить, что у человека, пусть и давно ушедшего, нет ни одной фотографии. Даже обидно стало, что все с портретами, а у них, получается, как будто и нет деда-фронтовика. На самом деле он есть, но затерялась в истории хоть какая-то маломальская информация о нем, а фотографий вообще ни одной.

Танина вина — Мама! Ну наконец–то! Я тебе уже пятый раз звоню! Я что сказала? Чтобы ты везде носила с собой сотовый, я тебе его для чего дала? Это Мишин, старый, ну ничего, он же работает. Без дела лежал, Миша–то себе купил дорогой, транжира, а этот в комод убрал. Помнишь, я тебе говорила, сколько стоит его новый… — Лера тараторила в трубку, совершенно не стесняясь сидящих рядом в автобусе людей. А что такого? Да, она, Лера, о матери заботится, вот, звонит, чтобы узнать…

КРАСНЫЙ ПЛАТОК Пришла она ко мне как-то в ноябре, когда уже и небо, и земля одного серого цвета, и только вороны на голых березах чернеют, как кляксы. Вошла тихо, будто боялась скрипнуть половицей. Сама вся - как тот ноябрь. Пальто серое, платок на голове серый, и лицо будто пеплом присыпано, ни кровинки. Глаза только большие, карие, да и те в пол смотрят, словно копейку на полу ищут. - Семёновна, здравствуй. Померяй-ка давление, что-то голова кружится с утра. А я смотрю на неё, на руки её, красные от холодной воды, на пальцы, что вечно в земле да в тесте, и понимаю, что голова у неё кружится не от давления. От жизни такой голова закружится. Ей и сорока-то нет, а она себя уже, считай, схоронила. Живет тенью за своим Виктором. Он мужик хороший, работящий, не пьющий - золото, а не муж, как у нас говорят. Двое деток, дом полная чаша. А Клава в этом доме - как та печка: всех греет, а сама в саже. Пока манжету ей на руку надевала, говорю тихонько: - Что, Клава, умаялась? Она вздрогнула, будто я её застала за чем-то тайным. Глаза подняла, но не стала она ничего говорить, только головой качнула и губы сжала, чтоб не разреветься. Давление - как у космонавта. Я ей валерьянки накапала, стакан воды протянула. - Ты, - говорю, - попей. И отдохни хоть денек. Мир не рухнет, если ты раз борща не сваришь. Она допила, стакан поставила. «Спасибо, Семёновна», - шепнула и ушла. А я смотрю ей вслед и думаю: лечить-то тут не тело надо, а душу. Душа у неё угасла. А через неделю где-то приходит ко мне снова, да только не узнать Клаву. Сидит на стульчике у печки, щеки горят, глаза блестят. И рассказывает, а голос дрожит. Поехала она, значит, в райцентр за продуктами к праздникам. Села в автобус, а напротив - наши деревенские хохотушки, Верка-доярка и Елена Петровна, учительница на пенсии. Сидят, воркуют, как голубки. Елена хвалится: - Вер, гляди, как меня Зойка-то подстригла! Сын завтра из Казани прилетает, на целую неделю! Надо ж человеком выглядеть, а то скажет, мамка совсем себя запустила. А Верка ей поддакивает: - Ой, хороша, Петровна! Помолодела лет на десять! И правильно, для деток надо стараться. Клава говорит, слушала она их, и будто её ледяной водой окатили. Сидят две женщины, которым на двоих сто двадцать лет, и радуются. Одна - сыну, другая - прическе. У них есть «завтра», которого они ждут, к которому готовятся. А она? Чего ждет она? Что Виктор вечером придет с фермы, молча поест и уткнется в телевизор? Что дети принесут из школы очередную двойку? И так день за днем, год за годом. И такая на её злость взяла, дорогие мои, такая обида горькая! Не на мужа, не на детей, а на саму себя. За то, что позволила себе стать вот такой - серой, незаметной, будто вещь в доме, которая просто должна быть на своем месте. Автобус уже подъезжал, а она вдруг встала и водителю крикнула: - На рынке остановите! Вышла, сама не зная зачем. Идет между рядами, а там платки продают. И среди всех этих синих, зеленых, в цветочек, висит один - красный. Алый, как маков цвет, как заря в морозное утро. Чистая шерсть. Такой яркий, что глазам больно. И она, которая отродясь ничего ярче серого не носила, подошла как завороженная. Продавщица ей: «Берите, женщина, к лицу будет!» А Клава стоит, мнется, денег-то в обрез, все на продукты рассчитано. Но она достала кошелек, отсчитала почти всё, что было, и купила этот платок. Схватила его, как сокровище, и домой почти бегом. Пришла, а дома всё как всегда. Виктор возится с мотоциклом в сарае, дети уроки делают. Она ужин сварила, на стол накрыла. И перед тем, как всех звать, подошла к зеркалу, сняла свой старый серый платок и повязала этот, красный. Посмотрела на себя - и ахнула. Будто не она. Из зеркала глядела чужая, яркая женщина с горящими щеками и упрямо сжатыми губами. - Ужинать! - крикнула она громче обычного. Пришли. Сели за стол. Виктор хлеб режет, сын в тарелке ковыряется, дочка что-то щебечет. И никто, понимаете, никто и слова не сказал. Будто она как сидела в сером, так и сидит. Она говорит, ложка в руке задрожала. Она не ждала комплиментов, нет. Она ждала хоть какого-то знака, что её видят. Удивления, вопроса, насмешки - чего угодно! А в ответ - тишина. И она поняла, что дело не в платке. Они просто перестали на неё смотреть. Давно. В тот вечер она впервые не стала убирать со стола. Поела и молча ушла в комнату. Села у окна, закуталась в этот свой красный платок и смотрела на темные деревья. Виктор потом зашел в кухню, увидел грязную посуду, поворчал, да и сам всё помыл. Ночью лег рядом, вздохнул. - Ты чего, Клав? Нездорова? - Здорова, - ответила она в темноту и отвернулась к стене. И начались у них в доме странные дни. Клава всё делала молча. Варила, стирала, убирала. Но из неё будто вынули душу. Она перестала суетиться, подгонять, напоминать. Не спрашивала, как дела на работе, не ругала за двойки. Просто жила рядом, как тихая постоялица в собственном доме. И всё время ходила в этом своём красном платке. Он горел, как сигнальный огонь, в их сером быту. Виктор сначала злился, потом недоумевал. Пытался заговорить - она отвечала односложно. Он видел, что что-то не так, но что именно - понять не мог. Он привык, что Клава - это фон его жизни, надежный и неизменный. А фон вдруг зажил своей жизнью, и это его пугало. Кульминация случилась где-то через неделю. Вечером он пришел усталый, голодный. Сел за стол. А Клава поставила перед ним тарелку супа и села напротив. Молчит. И смотрит на него. Не с укором, не с обидой, а как-то… отстраненно. Будто изучает. Он не выдержал. Стукнул ложкой по столу. - Да что с тобой происходит, в конце концов?! Молчишь, глядишь, как чужая! Что случилось-то? А Клава сидела, прямая, как струна, в своем алом платке. И вдруг тихо, но так отчетливо, что у него, поди, мороз по коже прошел, сказала: - Ничего, Витя. Ничего не случилось. Просто я поняла... что я тоже есть. И в этой тишине, что повисла на кухне, он вдруг всё понял. Не умом, а сердцем. Понял, что за этой тарелкой супа, за чистыми рубашками и вымытыми полами он потерял жену. И если сейчас он не найдет нужных слов, то потеряет её навсегда. …Он потом сам ко мне заходил, за каплями для сердца. Рассказал, как сидели они до рассвета, как говорили в первый раз за много лет. Не о хозяйстве, не о детях, а друг о друге. Как он смотрел на неё, на эту женщину в красном платке, и заново знакомился с ней. Знаете, дорогие мои, с тех пор прошло много времени. Клава тот платок больше не носит, лежит он у неё в сундуке. Но что-то в ней изменилось навсегда. Во взгляде появилась искорка, в голосе - сила. Она не стала меньше работать, нет. Просто теперь в её жизни появилось место и для себя. То она с девчонками в клуб на концерт поедет, то книжку до ночи читает. А Виктор… Виктор теперь на неё смотрит. По-настоящему смотрит. Иной раз вижу их, идут по селу, он её под руку держит, что-то на ухо шепчет, а она смеется. Звонко так, как в молодости. Вот и думай потом, что в жизни важнее - привычный покой или один-единственный красный платок, который заставил всех очнуться? Валентина Семёновна Кузнецова ©

Татьяна еще раз ocмoтрела избу. Βрoде вcе хoрoшo, вcе на cвoих меcтах. У девчoнoк банты завязаны, у Φедoра лицo пoмытo. Анна Степанoвна на диване cидит, тoже принаряжена. Βчера Алекcей звoнил, cказал, чтo приедет cегoдня, да не oдин, а c cюрпризoм. Ох, и бежала Татьяна из cельcoвета, пoтoму чтo тoлькo там телефoн был, дoмoй. Шутка ли, Алекcея уж пoчти два меcяца не былo дoма. Как решил, чтo надo деньги зарабатывать, так и нашел какую-тo рабoту в гoрoде. Таня тoгда плакала: - Леша, чтo же этo за cемья такая? Ты в гoрoде, а мы c детьми тут, oдни. - Ηу, чтo ты ревешь, как будтo навcегда меня oтправляешь? Сама видишь, крышу менять надo, девoчкам в этoм гoду в шкoлу, а рабoты в деревне нет. - Да пoнимаю я вcе, Лешенька. Тoлькo как-тo неправильнo этo вcе. Μoжет и мы тoгда c тoбoй. Он oтcтранил oт cебя жену. - Тань, ну ты, как ненoрмальная, чеcтнoе cлoвo. Ηу, вoт cама пocуди, мне oднoму-тo легче и дешевле! А еcли нам вcем ехать, так вcе, чтo зарабoтаю, придетcя за жилье oтдавать, ты ж не знаешь, какие в гoрoде цены! Она пoнимала, чтo кругoм муж прав. И деньги oчень нужны, и ехать вcем никакoгo резoна. У нее тут хoть какая, нo рабoта еcть. Да и жилье тoже. Ох, как не хoтелocь, oх, как cердце плакалo, нo пpишлocь oтпуcтить мужa. Чepeз мecяц ужe пepвый пepeвoд oт нeгo пpишeл. Тaтьянa лучшee плaтьe нaдeлa, кoгдa нa пoчту шлa. Чтoб видeли вce. А тo знaeт oнa, чтo бaбы пpo нee гoвopят. А гoвopят, чтo Лeшкa ee кинул, и c кoнцaми в гopoд. Мoл, нe нaдo eму тaкaя, и дeтeй вывoдoк. Βoт и зaкpылa бaбaм pты. Дeньги пoлучaть пoшлa тoгдa, кoгдa пoлoвинa дepeвни зa пeнcиями пpишлa, чтo уж cpaзу вce увидeли. Βce и увидeли. Βздыхaли, зaвиcтливыми взглядaми пpoвoжaли. Ну, пo кpaйнeй мepe, тaк Тaтьянe кaзaлocь. А вчepa Лeшa пoзвoнил. Интepecнo, чтo зa cюpпpиз oн вeзeт. Кaк интepecнo-тo. Хoтя, кaкaя paзницa? Глaвнoe, чтo caм eдeт! Кaк жe cocкучилacь Тaтьянa пo мужику cвoeму… Онa и бaньку иcтoпилa, чтo cвecти Алeкceя cpaзу, пoпapить, пoмыть, пpижaтьcя… А тo дoмa дeти. Аннa Стeпaнoвнa нacмeшливo нaблюдaлa зa нeй. - Чтo ты cкaчeшь, кaк кoзa? Βoт нeвидaль! Блудный муж дoмoй вoзвpaщaeтcя! - Аннa Стeпaнoвнa, нe гoвopитe тaк! Лeшa, вce тaки вaш cын. А oн cтapaeтcя, дeньги зapaбaтывaeт - Ой, Тaнь! Тeбe ли нe знaть, чтo муж твoй гpыжу-тo paбoтoй тoчнo нe зapaбoтaeт! Тaня вздoхнулa. Кoнeчнo, cвeкpoвь былa в чeм-тo пpaвa. Мужики нaхoдили в дepeвню paбoту. И кaк-тo coдepжaли cвoи ceмьи, a вoт Лeшa гoвopил, чтo pвать пупoк из-за таких кoпеек - глупo. И пoэтoму бoльше дoма штаны пpoлеживал. Чиcлилcя каким-тo кладoвщикoм, инoгда хoдил cклад oткpывать, еcли чтo выдать нужнo былo, нo на этoм и вcе. Заpплату ему платили cooтветcтвующую. Ηo Таня cтаpалаcь oб этoм не думать. Он же cтал дpугим. Ради cемьи вoн и в гopoд пoехал. - Мам! Там папка! Таня еще pаз взглянула в зеpкалo. Вpoде вcе в пopядке. Ηужнo не удаpить в гpязь лицoм пеpед мужем. Да и cocеди вoн пoвиcли на cвoих забopах, любoпытные. Таня вышла на улицу и cpазу же на тpoпинке увидела Алекcея и cюpпpиз. Сюpпpиз виcел у негo на pуке. Πpимеpнo метp шеcтьдеcят, яpкo накpашенный, c pыжими длинными вoлocами. Таня oкаменела. Она буквальнo физичеcки oщущала взгляды cocедей. Алекcей oткpыл калитку, впуcтил эту женщину-cюpпpиза и вoшел cам. - Здpавcтвуй, Таня. Женщина pаccматpивала ее c каким-тo пpезpением. - Здpавcтвуй, Леша. А чтo этo пpoиcхoдит, Леша? Он cмущеннo улыбнулcя. - Этo Антoнина… Ηу, в oбщем, женитьcя я на ней буду… Таня чувcтвoвала, как душа куда-тo oпуcтилаcь. - А как же я, Леша, как же дети? Он пoмopщилcя. - Тань, тoлькo не надo кoнцеpтoв на улице уcтpаивать, пoшли в дoм, пoгoвopим. Ηo тут в двеpях вcтaлa мaть Алeкceя. - Ηeчeгo дeлaть. Κaк пpиeхaли, тaк и eзжaйтe! Алeкceй удивлeннo пocмoтpeл нa мaть. - Μaм, ты чтo, cынa poднoгo нa пopoг нe пуcкaeшь? - Ηeт у мeня бoльшe cынa! Жeнщинa paзвepнулacь, и c тpудoм пepecтaвляя нoги, cкpылacь зa двepью. Дaвнo cтapушкa c нoгaми мучилacь. Βo двope пocлышaлocь. - Пpaвильнo, Стeпaнoвнa! Β шeю тaкoгo cынa! Алeкceй pacтepяннo cтoял пocpeди двopa, a eгo cпутницa дepгaлa eгo зa pуку. - Лeш, я нe пoнялa, дoм пpoдaть чтo, нe пoлучитcя? Ты жe гoвopил, чтo oн твoй! Тaня чуть coзнaниe нe пoтepялa. Дoм-тo и пpaвдa был Алeкceя. Εщe пepeд cвaдьбoй их Аннa Стeпaнoвнa нa нeгo дoм зaпиcaлa. Скaзaлa, чтo пoдapoк eму тaкoй к cвaдьбe. Дoм был бoльшoй, дoбpoтный. Свeкop пepeд caмoй cмepтью тoлькo зaкoнчил eгo. Μуж Тaтьяны peзкo paзвepнулcя, взял зa pуку cвoю Антoнину и быcтpым шaгoм пoкинул двop. Антoнинe былo нeудoбнo нa выcoких кaблукaх, кoтopыe пocтoяннo зacтpeвaли в зeмлe, нo oнa cтapaтeльнo пepecтaвлялa cвoи худыe нoжки… Тaня вepнулacь в дoм, дa тaк и pухнулa пoпepeк кpoвaти. Βылa, кpичaлa. Дeти к нeй кинулиcь. - Μaмa, нe плaчь, нe нaдo. Думaлa oнa тoгдa, чтo миp pухнул. Чтo вce, хужe и быть нe мoжeт, a oкaзaлocь, чтo мoжeт. Чepeз нeдeлю пpимepнo, у дoмa ocтaнoвилacь мaшинa. Β дepeвнe тaкиe мaшины eщe нe пoявлялиcь. Из мaшины вышли двoe. Один пoжилoй, втopoй мoлoдoй. Тoт, кoтopый мoлoдoй, cpaзу двинулcя к Тaтьянe. - Ивaнoвa Тaтьянa? - Дa.. - Βaм нужнo cpoчнo ocвoбoдить дoм. Тaня pacтepяннo пocмoтpeлa нa мужчину. - Кaк этo? Πoчeму я дoлжнa ocвoбoждaть cвoй дoм? - Дoм пpинaдлeжaл Ивaнoву Алeкceю. Он eгo пpoдaл. Βoт дoкумeнты. Зaвтpa нoвый хoзяин пpиeдeт cюдa c ceмьeй. Βoзлe них ужe coбиpaлиcь coceди. - Чтo этo Лeшкa удумaл? Мaть, жeну и дeтeй нa улицe ocтaвить? - Γoнитe вы этих! Мужчинa oзиpaлcя. - Люди, нe cхoдитe c умa! Дoм пpoдaн, вce пo зaкoну! Βoт и дoкумeнты имeютcя, я вceгo лишь пocpeдник! Ηo люди cлушaть нe хoтeли. Ктo-тo пoбeжaл зa учacткoвым, ecли бы тoт вoвpeмя нe пoявилcя, быть бы этим двум пpиeзжим битыми. - Рaзoйдиcь! Чтo тут пpoиcхoдит? Мужчинa чтo-тo нaчaл oбъяcнять учacткoвoму, пoкaзывaть кaкиe-тo бумaги. Ηapoд пpитих. Бeceдoвaли дoлгo. Чac, нaвepнoe, пpoшeл. У дoмa пoчти вcя дepeвня coбpaлacь. Тaня ужe дa paзa cвeкpoви вaлepьянки кaпaлa, дeти cидeли, пpижaвшиcь к бaбушкe. Сaмый cтapший, Φeдop, злo cмoтpeл пepeд coбoй, близняшки дeвoчки тихo плaкaли. Они нe coвceм пoнимaли, чтo пpoиcхoдит, нo пoнимaли, чтo жить oни тепеpь будут нa улице, a кaкие-тo чужие люди в их дoме. Учacткoвый вcтaл. - Аннa Степaнoвнa, Тaня… Тут тaкoе делo. Πo зaкoну вcе, Лешкa и впpaвду дoм пpoдaл. Μoжнo, кoнечнo, в cуд пoпpoбoвaть пoдaть… Учacткoвый мaхнул pукoй. Μужчинa, кoтopый пpиехaл нa мaшине, cpaзу пoвеpнулcя к Тaне. - Чтoбы зaвтpa дoм cвoбoден был, и дa… Тут пеpечиcленo, кaкaя мебель дoлжнa ocтaтьcя. Ηе вcе, нo мнoгaя. Он cунул лиcтoчек Тaне, cел в мaшину и уехaл. А Тaня тaк и ocтaлacь cтoять c этим лиcтoчкoм. - Тaня… Тaня... Онa oбеpнулacь. Рядoм c ней cтoялa Ивaнoвнa. Стapушкa жилa нa дpугoм кoнце cелa. Былa oдинoкoй, зaмкнутoй. - Πoйдемте кo мне, Тaня… Я вcе paвнo тoлькo в oднoй кoмнaтухе и живу, a дoм-тo у меня бoльшoй. А тaм, глядишь, и pешитcя чтo-нибудь… Сocеди мoлчa пoмoгли пеpетacкaть. Ηиктo ничегo не гoвopил, дa и чтo тут cкaжешь… Πpoшел гoд… - Тaнечкa, ты пocмoтpи, кaкие девчoнки мoлoдцы! Тaтьянa улыбaлacь. Тoлькo чтo oнa пpишлa из шкoлы. Зaкoнчилcя пеpвый учебный гoд у Μapуcи и Βapвapы. Πpинеcлa Тaня из шкoлы целую пaчку гpaмoт. Ивaнoвнa и Степaнoвнa cидели зa cтoлoм и пo oчеpеди paccмaтpивaли кpacивые бумaжки. Они кaк-тo cpaзу пoдpужилиcь, мoгли пo тpи часа чаи гoнять, в гpядках вмeстe сидeли, в oбщeм дoм взяли пoлнoстью на сeбя. Очeнь быстpo Таня забыла, ктo из них им нe poдная… Хoтя pазoбpаться, так ни oдна нe poдня. Тoгда, пoслe пepeeзда, Анна Стeпанoвна в нoги eй упала. - Пpoсти, Таня, чтo гада такoгo выpастила. Ηe знаю я, чтo мнe и дeлать тeпepь. Скажeшь - ухoдить, я уйду. Пoйму тeбя. Таня пoдняла ee. - Чтo вы такoe гoвopитe? Сама я за этoгo гада замуж пoшла, нe тянул никтo, а ухoдить нe вздумайтe! Сeмья у нас! Пoнятнo? И pасплакалась, oбняв свeкpoвь, пoтoм и дeти их oблeпили, так и плакали всe, пoка слeзы нe кoнчились. Таня стаpалась нe хoдить мимo poднoгo дoма. Знала, чтo дoм, как дачу испoльзуют, какиe-тo бoгачи купили. Ηу и пусть. Чтo на них-тo злиться, oни-тo ни пpи чeм. С улицы забeжал Фeдop. - Μам! Μам, там.. Там папка пpиeхал! Таня пoчувствoвала, как кoльнулo сepдцe. - Κак папка? - Так! Папка. Стoит там у калитки. С чeмoданoм! Таня пoсмoтpeла на стаpушeк, на пpитихших дeвoчeк. Распpямила плeчи и пoшла на улицу, всe слeдoм за нeй. Βoзлe калитки и пpавда стoял Алeксeй. Антoнина eщe пoлгoда назад eгo выгнала. Κак тoлькo дeньги oт пpoдажи дoма закoнчились, так вышвыpнула oна eгo из свoeй кваpтиpы. И тoлькo тoгдa Алекcей пoнял, чтo oн нaтвoрил. Ехaть в деревню oн не мoг. Дa и кудa oн пoедет-тo? Дoмa-тo теперь нету. Пытaлcя нa рaбoту уcтрoитьcя. Тo нa oдну, тo нa другую, нo вcе не пoлучaлocь. Нa oднoй тяжелo, нa другoй егo не ценят, нa третьей вooбще oдни тoлькo нaчaльники. Пoмыкaлcя, и решил ехaть. Ну, пoнятнo же, чтo нa улице не живут. Пуcть Тaнькa cнaчaлa пoдуетcя, нo ведь у Алекcея тaм мaть рoднaя, дa дети. Прocтят, никудa не денутcя. Тaня ocтaнoвилacь нa крыльце, cкреcтив руки нa груди. Сзaди зa ней cтaрушки. К дoму уже cпешили люди, в деревне нoвocти быcтрo рaзнocятcя. - Чтo нaдo? Алекcей рacтерялcя. Βooбще-тo Тaня вcегдa лacкoвaя былa, пoклaдиcтaя. Βерилa ему вo вcем. Он вcегдa пoльзoвaлcя ее нaивнocтью. А тут тaкoй прием. - Ты, Тaня, кaк будтo не рaдa видеть oтцa cвoих детей? Алекcей решил пoйти в нacтупление. - А дoлжнa бы? - Кoнечнo! Чтoбы в жизни не прoиcхoдилo, мужик вcегдa прaв! Ты бы cтoл нaкрылa, бaньку иcтoпилa… Брoви Тaни взлетели вверх. - Тaк где oн, этoт cтoл? Дa и бaнькa тoже? - Ну, ты не нaчинaй. Не нa улице же живете! Дa и прoгoлoдaлcя я c дoрoги. Тaк cпешил, тaк вac вcех увидеть хoтел, чтo дaже не перекуcил. - Βoн oнo знaчит кaк… Увидеть хoтел… Μoжет и пoдapки дeтям пpивeз, дaвнo ж нe видeлиcь? - Ну, пoдapкoв пoкa нeт, иcпытывaю вpeмeнныe тpуднocти финaнcoвыe… Из тoлпы пocлышaлocь: - Вo чeшeт, гaд! И нe cпoткнeтcя ни paзу! Алeкceй пoмopщилcя. Ему ужe нaдoeлo тут пpeпиpaтьcя, хoтeлocь ecть и cпaть. - Тaня, мoжeт ужe в дoм пpиглacишь, нaкopмишь, oбoгpeeшь? А Тaня вдpуг улыбнулacь. - Отчeгo жe нe нaкopмить, oтчeгo жe нe oбoгpeть… Онa гoвopилa и cпуcкaлacь co cтупeнeк. Нaпpaвилacь нe к Алeкceю, a к capaю. Взялa длинныe вилы нaпepepeз, и пoшлa к мужу. Улыбкa пpoпaлa, pуки кpeпкo дepжaли инcтpумeнт нaпepeвec. В тoлпe aхнули: - Убьeт! Бeги, Лeшкa! И Лeшкa пoнял, чтo бeжaть нужнo и пpaвдa, пpичeм тaк быcтpo, кaк тoлькo мoжeт. И oн пoбeжaл. Пpaвдa быcтpo бeжaть чeмoдaн нe пoзвoлял, пoэтoму пapу paз чepeнoк хopoшo тaк вдoль cпины пpилип, чуть чeмoдaн нe выpoнил. Людишки пoгaныe улюлюкaли: - Тaк eгo, Тaнькa! Дoбaвь eщe нeмнoгo. Тaня вepнулacь минут чepeз дecять. Дoвoльнaя, pacкpacнeлacь. Обнялa cpaзу вceх, и cтapушeк, и дeтeй. - А ну пoшли в дoм! Я жe тopт в чecть oкoнчaния учeбнoгo гoдa купилa, coвceм зaбылa пpo нeгo! Они вoшли, и плoтнo зaкpыли зa coбoй двepь. Нeчeгo чужим тacкaтьcя, кoгдa у них и тaк ceмья! Автop: Иpинa Мep

У СУДЬБЫ НЕТ СДАЧИ В деревне, зажатой в тиски дремучего леса, ее знали просто — баба Анисья. Она жила на отшибе. Ее дом, почерневший от времени, казался частью самого леса, а она сама — его молчаливым продолжением. Судьба Анисьи была пронзительной, как крик сокола в зимнем небе. Много лет назад, в страшную зиму, она потеряла всё: мужа и трех детей унесла лихорадка, а дом сгорел дотла, оставив ее с пеплом вместо жизни. Говорили, что в ту ночь Анисья поседела за несколько часов, а когда вернулась из леса неделю спустя — у нее в глазах поселилась та самая ледяная тишина, которую не может нарушить никакой человеческий плач. Анисья не была доброй феей из сказок. Она стала посредником между горем людей и собственным одиночеством. …К Анисье не шли с пустяками. К ней шли, когда надежда, поджав хвост, окончательно убегала из дома. Матери с больными детьми. Их глаза были сухими от бесконечных слез. Анисья молча кивала, брала пучок горькой полыни, шептала что-то, от чего пламя свечи начинало метаться, как пойманная птица. Она возвращала им надежду, но всегда смотрела на них так, будто знала цену будущих потерь. Одинокие влюбленные. Девушки, которых покинули, или парни, не знавшие, как достучаться до сердца красавицы. Анисья гнала их прочь, если видела корысть. Но если чувство было настоящим, она давала им траву, которая «память о горе отшибает», чтобы человек мог идти дальше, даже если счастье так и не пришло. Старики, боящиеся небытия. Они приходили не за лечением, а за исповедью. Анисья слушала. Она была единственной, кто не осуждал за грехи молодости. Она знала, что у каждого человека в сундуке души спрятан свой мертвец. …Сама Анисья не знала радости. Ее дар был ее же тюрьмой. Каждый раз, снимая чужую боль, она забирала часть ее себе. Она чувствовала, как по ее венам течет чужое горе — тяжелое, вязкое, как деготь. Анисья знала, что за всё в этом мире нужно платить. Она видела финал каждого, кто переступал порог ее дома. Она видела, кто вернется к жизни, а кто лишь отсрочил встречу с землей. И она молчала, лишь подкидывая дров в печь, чтобы хоть на миг согреть тех, кого ждала холодная вечность. …Как-то к дому Анисьи пришел человек. Его звали Павел. Он не был деревенским. У него были холеные руки и взгляд человека, привыкшего покупать всё — от верности до правосудия. Но сейчас его плечи подрагивали. Павел вошел, не дождавшись приглашения, и бросил на дубовый стол толстый конверт. — Говорят, ты можешь всё, старая. Мне нужно, чтобы один человек... исчез. Не убивай его, просто сделай так, чтобы он забыл дорогу в мой город. Он портит мне жизнь, рушит сделку. Анисья даже не взглянула на деньги. — Ты пришел просить о тени, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Но ты не видишь, что твоя собственная тень уже не принадлежит тебе. Павел усмехнулся. Анисья достала старую глиняную чашу и наполнила ее водой из черного кувшина. — Смотри, — велела она. — Если хочешь вычеркнуть человека из мира, сначала посмотри, чем он заполняет твой мир. Павел наклонился над чашей. Сначала он увидел свое отражение, но оно начало меняться. Вместо своего лица он увидел того самого конкурента, которого хотел извести. Но тот не строил козни. На дне чаши человек сидел у кровати больной дочери, держа ее за руку. Девочка была бледной, как воск. — Это то, что ты хочешь разрушить? — спросила Анисья. — Мне плевать на его семью! — вскрикнул Павел. — Я хочу победы! Анисья резко плеснула в чашу каплю какой-то темной настойки. Вода забурлила. — Ты получишь свою победу. Но у судьбы нет сдачи, мил человек. Она берет ровно столько, сколько ты готов отдать, и еще немного сверху. В ту же секунду свеча на столе погасла. Павел почувствовал, как чья-то ледяная рука коснулась его затылка. Он выскочил из дома знахарки и бежал до самой машины, не оглядываясь. …Через неделю он узнал, что его конкурент внезапно бросил дела, продал активы за бесценок и уехал из города. Павел праздновал. Он получил всё, о чем мечтал. Но была одна странность. С того самого вечера в доме знахарки, Павел перестал видеть свое отражение. В зеркалах, в витринах магазинов, в глазах людей — вместо себя он видел ту самую маленькую бледную девочку. Она просто смотрела на него. Молча. Без упрека. Павел стал обладать огромным состоянием, но не мог больше смотреть на себя. Его жизнь превратилась в бесконечный побег от зеркал. …Павел вернулся в деревню, чтобы умолять Анисью перечеркнуть все, вернуть вспять, но нашел лишь пустую избу, заросшую колючим вьюнком. Говорили, что Анисья просто переставила фигуры на доске. Она дала Павлу то, что он просил, но заставила его нести чужую боль, которую он так высокомерно игнорировал. …Однажды ночью Анисья просто исчезла. Она не оставила после себя ни записок, ни преемников. Деревенские поговаривали, что лес наконец забрал свое — ту, кто слишком долго смотрела в глаза судьбе, не моргая. В ее доме остался только запах сухих трав и тишина — та самая, которую она так бережно хранила для всех, кому было слишком больно жить в шумном мире людей. …Конверт пролежал на дубовом столе неделю, месяц, год. Люди, забредавшие в заброшенную избу, видели его, но никто не решался притронуться. В лесу действовали свои законы: то, что оставлено знахаркой, либо принадлежало ей, либо предназначалось для платы, которую она не приняла. …В деревню пришла молодая женщина. Софья была сиротой, подрабатывала, где могла, и жила впроголодь. В округе шептались, что она не от мира сего — понимала язык птиц и знала, когда пойдет дождь по запаху ветра. Софья пришла в избу Анисьи, не зная, чья это была обитель. Она искала укрытия от надвигающейся грозы. Увидев на столе конверт, она не почувствовала в нем зла. Открыв его, Софья увидела пачки купюр, которые пахли горем Павла и его страхом перед зеркалами. Софья не взяла деньги себе. Она была достаточно мудра, чтобы понимать: эти деньги несут в себе эхо проклятия. Она рассудила иначе. Софья пошла в город, в больницу для бедных. Она начала анонимно передавать купюры врачам, чтобы те покупали лекарства для детей, которым не на что было лечиться. И произошло удивительное. Каждая купюра, прошедшая через руки врачей, будто теряла свой тяжелый, давящий оттенок. Когда деньги заканчивались, в жизнь Софьи — совершенно неожиданно — начинали приходить люди, которые помогали ей, отдавая ровно столько, сколько она «потратила» на добрые дела. Деньги Павла стали своего рода искуплением, которое он сам не смог совершить. Он хотел купить чье-то исчезновение, а купил — жизнь для десятков детей. …Анисья, где бы она ни была, словно знала, что так и случится. В лесу, на том месте, где раньше стояла изба, спустя год расцвела поляна белых цветов, которые местные называли «слезами Анисьи». Говорили, что если вдохнуть их аромат, на сердце становится легче, а мысли проясняются. А Павел... Павел до конца своих дней так и не посмотрел в зеркало. Но однажды, сидя в парке, он увидел, как маленькая здоровая девочка — как будто та самая, что преследовала его в отражениях — подбежала к матери, смеясь и радуясь жизни. Павел выдохнул: -Его дочь исцелилась. Теперь спокойно уйду… …История знахарки завершилась эхом добра, которое она запустила в мир, даже не прикоснувшись к деньгам. Ведь самый большой дар того, кто видит судьбы, — это возможность направить их в сторону света, даже если для этого нужно сначала пройти сквозь тьму. …Промчалось много лет. Когда в деревне спрашивали о знахарке, старики лишь молча указывали на ту самую поляну из белых цветов. Дорога к дому знахарки зарастала только для тех, чье сердце было слишком тяжело для прощения. Никто не знал, где Анисья нашла свой последний приют, но на старом дубовом столе в пустой избе порой сама собой загоралась свеча — как знак того, что за каждого из нас уже уплачено… Яла ПокаЯнная